Система OrphusСайт подключен к системе Orphus. Если Вы увидели ошибку и хотите, чтобы она была устранена,
выделите соответствующий фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Назад

Л.A. Ельницкий

Возникновение и развитие рабства в Риме
в VIII—III вв. до н.э.

Дальше

Глава шестая.
Ранние римские государственные установления
в свете социальной эволюции общины

Вполне допустимо думать, что первоначальные отношения между этрусками и латинянами так же были отношениями господства и подчинения, как и отношения этрусков с умбрами или же с завоеванным ими кампанским населением. В легендарном рассказе Дионисия Галикарнасского о поведении царя тирренов Мезенция в отношении покоренного им сына Энея и царя латинян Аскания содержатся черты, имеющие несомненную историческую ценность, поскольку они, по–видимому, соответствуют реальным отношениям этрусков и латинян в те отдаленные времена, когда последние находились в подчинении у первых. Такое положение вещей, хотя, быть может, и не очень прочно, все же должно было иметь место в VII—VI вв. до н.э. Без допущения этого непонятно наличие богатейших этрусских гробниц второй половины VII в. до н.э. в Палестрине и Тиволи, равно как и утверждение этрусской династии в Риме.

Дионисий Галикарнасский1) сообщает, что царь тирренов среди других тяжелых и позорных условий, наложенных на латинян Аскания, как на народ им порабощенный, отдал распоряжение о сдаче латинянами тирренам всего [146] вина, производимого в Лации. Этот акт весьма напоминает отношения между племенами–победителями и порабощенными племенами, о чем шла речь несколькими страницами выше.

В этом же смысле должно быть истолковано сообщение традиции о запрещении клузинским царем Порсеной по завоевании им Рима употребления железа, за исключением лишь одних сельскохозяйственных орудий2). В этой форме, видимо, традиция сохранила известие о порабощенном состоянии Рима по отношению к Клузию, царь которого стремился свести римлян к положению своих сельскохозяйственных клиентов–пенестов, лишив их возможности пользоваться собственным оружием. В результате выработавшейся при исполнении этого договора (foedus) привычки, римляне, по словам Плиния, пользовались в древности для письма не металлическими, а костяными стилями. В этих полуанекдотических сообщениях следует видеть иносказания, построенные римскими анналистами на материале этрусской исторической традиции, сообщавшей об отношениях Рима и Клузия в эпоху царя Порсены3).

Таковыми же следует предполагать отношения римлян со своими соплеменниками латинянами и ближайшими родственниками сабинянами, вольсками и другими соседними племенами, из числа которых рекрутировалось население самого Рима и его сельскохозяйственной территории по мере ее расширения посредством завоевания и ликвидации соседних общин.

Уже указывалось, что таково было и происхождение римского плебса, точнее той чужеродной части общины, которая получила известные политические права, но оставалась фактически в весьма тесной и тяжелой зависимости от патрициев, делавшей ее положение мало в чем отличным от рабства, а переход в это последнее состояние весьма легким и неуловимым.

Борьба, ведшаяся политически активными элементами низших общественных слоев Рима: вольноотпущенниками, получившими гражданские права и добившимися определенной экономической самостоятельности, и представителями римского плебса, по тем или иным причинам свободными от отношений клиентелы, — как известно, нашла свое [147] выражение в целом ряде конституционных перемен, постепенно определивших лицо республиканского Рима. Перемены эти начались, собственно, еще в царскую эпоху и ими отмечается весь путь римской общины от родового строя к государству. Они дают себя чувствовать уже в тех мерах, посредством которых первые римские цари – вожди племенных дружин, утвердившиеся на римских холмах, содействовали увеличению населения будущего города и усилению его хозяйственной мощи за счет пришлых, безродных и беглых элементов, во многих случаях вчерашних рабов. Меры эти римские цари принимали, вероятно, не без влияния примера великогреческих и сицилийских полисов, тираны которых, опиравшиеся на демократические элементы вооружали иногда рабов и зависимых земледельцев из числа местного населения4), о чем речь уже была подробнее выше. Легенда, пересказанная Титом Ливием, о создании Ромулом asylum'a (убежища для рабов и беглецов) близ римского Капитолия inter duos lucos5) отражает, несомненно, именно эту сторону деятельности римских царей по укреплению своей власти за счет привлечения пришлых демократических элементов. Легенда эта переплетается отчасти с легендами, связанными с основанием великогреческих Локр и Тарента — полисов, основанных выходцами из Пелопоннеса, являвшимися в большинстве своем беглыми, женившимися на свободных женщинах, рабами6).

Использование римскими и в особенности этрусскими царями демократических элементов в политических и военных целях выясняется из закона, приписываемого царю Сервию Туллию7), соответственно которому освобождаемые на волю рабы должны были присоединяться к одной из четырех триб, т.е. войти в число римских граждан. Хотя такого закона в действительности, быть может, никогда и не было, а сообщение Дионисия основывается на позднейшей интерпретации древних преданий8), однако предания эти, вероятно, отражают явления, соответствующие более поздним мероприятиям подобного же рода, вроде известного акта цензора Аппия Клавдия, приписавшего в конце [148] IV в. до н.э. без разбора к сельским и городским трибам всех освобожденных на волю рабов9). Подобные акты, вследствие того, что количество либертинов в Риме, судя по специальному налогу на манумиссии, приносившему государству изрядный доход, должно было быть значительным, имели немаловажный политический эффект10).

В отношении освобождения на волю рабов, приобретенных Римом в качестве военнопленных в результате победоносных войн со своими соседями, включения [149] вольноотпущенников в состав гражданства и положительного значения этих мероприятий для государства, Дионисий Галикарнасский предлагает целую теорию, влагаемую им в уста царя Сервия Туллия для оправдания его политики перед недовольными патрициями. Соответственно этой теории, люди различаются между собой не по природе, а лишь по социальной и племенной принадлежности. Ни то, ни другое обстоятельство не должно служить препятствием для умножения числа граждан, если государство испытывает в этом нужду. Рим же постоянно испытывает нужду в здоровых и преданных воинах, которых легче приобрести из числа освобожденных и благодарных за это освобождение рабов. Приводятся и другие причины (внутреннего порядка), призывающие к освобождению рабов и включению в состав гражданства по испытании соответствующих их качеств: рабы, имеющие надежду на освобождение и приобщение к общественной жизни их новой родины, легче переносят тяготы рабства и заранее преданы тому государству, которое обещает им в будущем такие блага. Теорию эту Дионисий считает весьма разумной и здравой, противопоставляя ей практику своих современников, предпочитающих давать свободу лишь тем рабам, которые содействовали разными ловкими и нечестными способами обогащению своих господ или прямо участвовали в их преступлениях11).

Хотя подобные рассуждения вовсе не противоречат политике римских царей предреспубликанской эпохи, следует, однако, думать, что изложенная выше риторика и ее фразеология более соответствует политике демагогов типа Аппия Клавдия Цензора или еще более позднего времени. Так или иначе, она отображает реальную политику, к которой демократически настроенные правители Рима обращались неоднократно и результаты которой документируются многочисленными свидетельствами. Вербовка новых граждан за счет вольноотпущенников и перегринов, диктовавшаяся главным образом военными соображениями, увеличивавшая контингенты низших слоев плебса, волей–неволей должна была влиять на состав и характер государственных учреждений. Это особенно остро ощущается в связи с деятельностью децемвиров, введением цензуры, военных трибунов с консульской властью и плебейских трибунов, а также в связи с признанием за плебисцитами силы закона. [150]

Не так легко разобраться в эпизоде, связанном с воцарением Сервия Туллия, известного также через императора Клавдия12) под этрусским именем Маcтарны (Mastarna). Это имя сближается в какой–то мере с латинским словом magistratus, из чего следует сделать вывод, что Mastarna по–этрусски было не личное имя, а обозначение некоей выборной должности. Легенда утверждала за ним рабское происхождение. Скептические умы древности13) подвергали многое сомнению в этом легендарном рассказе, но им не казалась почему–то неправдоподобной самая возможность появления раба в Риме в качестве магистрата и царя. Фреска в знаменитой могиле Франсуа в Вульчи14) изображает сцену освобождения Мастарной (Mastarna) Целия Вибенны (Caile Vipinas) из оков. При этом, оказывается, убит некий Гней Тарквиний Романус (Gneve Tarchun… Rumach). Небезынтересно отметить, что в эпоху республики эпитет Romanus в качестве родового имени принимали отпущенные на волю государственные рабы 15) (рабы же частновладельческие – родовое имя господина). Это позволяет, может быть, видеть в персонаже, носящем имя Гнея Тарквиния Романа, не представителя самого царского рода Тарквиниев, а кого–либо из его клиентов, тогда как освобождаемый из оков Целий Вибенна символизирует лицо (или категорию лиц), освобождаемое из рабства. Эти соображения позволяют представить себе воцарение Маcтарны в Риме не в качестве дворцового переворота, а как результат социальной борьбы. Они, вероятно, подкрепляются некоторыми другими сообщениями о попытках захвата власти в Риме отдельными лицами с помощью рабов и клиентов16), которые иногда считаются легендарными. Однако при сопоставлении всех тех общих черт, какие нам удалось наблюдать, изучая происхождение и положение древнейших римских рабов и плебеев–клиентов, подобные рассказы вполне могут претендовать на известную историчность, и речь о [151] них поэтому будет вестись еще ниже в несколько другой связи.

Имеются, кроме того, факты, относящиеся к позднереспубликанскому времени, свидетельствующие случаи проникновения к магистратурам рабов, которым, видимо, удавалось скрыть свое истинное социальное положение17).

Вероятно, еще более важным обстоятельством, являющимся результатом политической борьбы между патрициатом и низшими слоями римского общества, тесно связанными с порабощенной частью населения Рима и едва лишь из нее вышедшими (в результате или освобождения рабов или включения в число римских граждан латинян, переселенных из завоеванных полисов), было возникновение некоторых республиканских учреждений и магистратур. К числу последних должны быть отнесены трибуны — военные трибуны с консульской властью, засвидетельствованные фастами на протяжении второй половины V и первой половины IV в. до н.э.,18) а также народные трибуны в качестве высших плебейских магистратов, отмечаемые источниками, начиная с 471 г. до н.э. в количестве двух или четырех и функционировавшие на основании сакрального права19).

Мы не станем прослеживать эволюцию трибуната, ни военного, ни плебейского, не будем вдаваться в характеристику его функций. Важно лишь указать на то, что само наименование трибунов не позволяет оторвать их от триб – древних внутриплеменных образований, соответствующих более всего греческим филам, которые в Риме еще в царскую эпоху приобрели территориальное значение и объединили в себе также и те плебейские элементы, которые находились вне патрицианских курий. Это были именно те гражданские слои, какие или недавно и лишь формально освободились от рабской зависимости (ибо либертины, как мы убедились, фактически не порывали связи со своими бывшими владельцами), или лица, постоянно имевшие перед собой перспективу рабского состояния, угрожавшего им в силу их экономической неполноценности и [152]


Фреска с изображением сцены освобождения Мастарной Целия Вибенны,
из могилы Франсуа в Вульчи
[153]

юридического бесправия. При этом, однако, они, видимо, достаточно определенно ощущали свою племенную принадлежность и трибальную организацию, поскольку именно трибуны были для них естественными и традиционными руководителями. Магистратура эта (или близкие ей выборные должности) имела довольно широкое распространение у италийских племен, так как трибы встречаются у осков (trifu) и у этрусков как весьма стародавнее племенное деление20).

Появление военных трибунов связано было, вероятно, с возникновением территориальной организации римских легионов, которую цари стремились противопоставить гентильной военной организации, не утратившей впрочем своего значения окончательно еще и в раннереспубликанское время, если судить по знаменитому предприятию Фабиев против вейентов. Стремление же к территориальному принципу охвата боеспособного населения породило так называемую Сервиеву центуриатную организацию римского войска, начало которой относится, видимо, еще к царскому периоду, а завершение произведено было не ранее конца V в. до н.э.21)

Поскольку среди военных трибунов с консульской властью засвидетельствованы самые древние представители плебса, в возникновении этой магистратуры приходится усматривать первый результат влияния на политику римской общины той борьбы, которая происходила между аристократической и плебейской частями римского войска. Во всяком случае уже само название этой магистратуры свидетельствует о политической активности низших социальных слоев Рима, во время войны находившихся в строю, а в мирное время занимавшихся трудом — преимущественно [154] в сельском хозяйстве, — ставившим их в прямую политическую и экономическую зависимость от землевладельцев-патрициев.

Противоречивая традиция, относящаяся к древнейшим плебейским сецессиям, хотя и не может в целом претендовать на какую–либо достоверность, ввиду несомненного редактирования и подновления относящихся к ним рассказов в позднереспубликанское время, тем не менее содержит в себе определенное историческое зерно и свидетельствует о реальных попытках плебса в V в. до н.э. отделиться от римской общины и оформиться политически за ее пределами — на Авентинском холме, с древнейших времен служившем средоточием пришлого или насильственно переведенного населения.

В особенности отчетливо прослеживаются корни народного трибуната в той общеиталийской родо–племенной традиции, с которой были тесно связаны и за которую, видимо, весьма цеплялись в области идеологии угнетенные и близкие к рабскому состоянию элементы римского общества. Это явствует прежде всего из того, что трибунское право было правом не римским, а латинско–италийским и зиждилось на традиционных сакральных установлениях. Соответственно этому сакральному праву, нашедшему отражение применительно к отношениям патроната и клиентелы также и в нормах XII таблиц, sacer становился каждый человек, посягавший на трибуна или действовавший против его распоряжений. Самые плебейские сецессии (494 и 473 гг. до н.э.) традиция изображает в виде церемонии произнесения соответствующих клятв, предполагающих определенную сакральную организацию, служившую для ее участников как бы круговой порукой. Она напоминает древнейшие церемонии, связанные с италийским обычаем ver sacrum («священная весна»), также, что будет показано далее, использовавшиеся низшими слоями древнеиталийского общества в их борьбе с рабовладельческими и крупнособственническими элементами в качестве организационно–идеологического средства.

Предки мамертинцев, совершившие в 80–е годы III в. до н.э. демократический государственный переворот в Мессане, действовали, по свидетельству их историка Альфия (см. об этом подробнее ниже), соответственно древнему обряду «священной весны». Утвердившись в Мессане, мамертинцы избрали правителя (или правителей), которого [155] Диодор22) именует демархом, употребляя греческий термин, применяющийся также для перевода латинского слова трибун. На оскском языке, на котором говорили мамертинцы, эта должность именовалась меддикс. Все эти наименования имеют ввиду древнюю выборную магистратуру, призванную осуществлять демократическое верховодство внутри (племенной) общины. И деятельность мамертинских демархов-меддиксов, и связанные с их действиями социальные идеи до какой–то степени, может быть, должны помочь пониманию значения древнейшего трибуната в истории римской плебейской организации23). Кое–что к этому прибавляют данные касательно выборных должностей у колонов (государственных рабов) германо–сарматского происхождения, также сохранявших до какой–то степени древнюю родоплеменную организацию, и выборных должностей профессиональных и религиозных коллегий, состоявших из вольноотпущенников и рабов.

В связи с наличием военного трибуната с функциями не только военного, но и гражданского характера, а также в связи с тем, что само это учреждение связывалось с именем [156] царя Сервия Туллия, центуриатные комиции рассматривались некоторыми историками в качестве демократического института, возникшего в результате политической активности низших слоев плебейства и его победы над патрицианской реакцией24). Здесь не место вдаваться в полемику по этому поводу, однако необходимо указать все же, что центуриатные комиции правильнее рассматривать как результат победы древнеримской государственности над гентильным политическим строем и гентильной военной организацией. Они возникли в результате широкого вовлечения в легион демократических элементов и установления в связи с этим тимократического принципа формирования центурий, но они не дали почти ничего положительного общественным низам ни в политическом, ни в экономическом отношении. Нельзя также сказать, что они восприняли что- либо от гентильной военной организации и от куриатных комиций, организованных по гентильному принципу. Они были их полной противоположностью и в отличие от родоплеменной организации выражали государственно–территориальный организационный принцип, поскольку трибы и городские и сельские, начиная с конца царской эпохи и независимо от их числа, не имели уже ничего общего с тремя древнейшими трибами рамнов, тациев и луцеров, хотя названия эти и сохранялись на протяжении долгого времени в наименованиях древнейших подразделений римской конницы.

С установлением центуриатных комиций и утверждением тимократического принципа в политических вопросах клиенты получили формальные политические права и приобрели известное государственно–правовое положение независимо от своих патронов, а зажиточные слои плебейства получили с середины IV в. до н.э. доступ к курульным магистратурам25). Умножившиеся войны и их ожесточенный характер увеличивали число военнопленных рабов; дешевая распродажа или дележ их между солдатами обращали бывших реальных или потенциальных рабов в рабовладельцев, а также в землевладельцев и давали им возможность [157] использовать рабский или во всяком случае подневольный труд перегринов. Поскольку зажиточная и рабовладельческая часть плебса вскоре приобрела известную силу в обществе и плебейские магистратуры оказались в ее руках, они вскоре утратили черты крайнего демократизма и революционности, характеризовавшие эти должности при их возникновении. Элементы идеологии, с которыми связано было стремление угнетенного плебса к освобождению от кабалы и политического бесправия, в связи с этим также претерпели соответствующие изменения.

Примерно именно к этому времени (287 г. до н.э.) относится lex Hortensia, по которому плебесциты, т.е. постановления трибутных комиций, вынесенные по предложению народных трибунов, приобретали силу закона без утверждения их сенатом. Возможность введения в действие такого закона обусловливалась, видимо, тем, что трибутные комиции подчинялись воле нобилитета и вообще не были уже столь активны как раньше, так как основная цель зажиточных слоев плебса — доступ к высшим магистратурам — была уже задолго перед тем достигнута. Клиентела к этому времени также уже перестала быть прямым выражением внеэкономической зависимости клиента от патрона, все более приобретая и расширяя свое моральное и политическое значение, достигшее по мере распространения римского владычества над средиземноморскими странами к концу эпохи республики своего апогея. Полководцы–завоеватели, управители провинций и другие римские военные и административно–коммерческие деятели распространяли свой патронат на целые общины, иногда даже на целые племена и народы. И сколь ни незначительным стало реальное и в особенности материальное выражение клиентелы, все же каждый клиент помнил о том, что он связан со своим патроном определенными традиционными отношениями. В моменты обострения политического положения они могли достигать вновь значительного напряжения и определять собой целые политические течения с активной деятельностью и значительными последствиями в общегосударственном масштабе.

Известно, что в эпоху гражданских войн крупные политические деятели — Цезарь, Помпей и др. — находили широкую поддержку среди своих многочисленных, десятками и сотнями тысяч исчислявшихся клиентов, из числа которых они черпали политических сторонников, солдат [158] и т. д. О клиентеле Аппия Клавдия Светоний говорит, что ее узами он опутал чуть ли не все римское государство26).

Не менее интересно и то, что отношения между Римом и союзными ему общинами, статус которых определялся как foedus aequum, а также общинами завоеванными, но признававшимися официально civitates liberae, связывались не только в моральном смысле, но и в юридическом с представлением о клиентеле. Так, юрист Прокул27), рассуждая об отношении Рима к свободным общинам, замечает, что они должны быть признаны за клиентов римского государства, поскольку клиенты признаются, хотя и не полноценными, но все же свободными подданными28).

Моммзен в указанном месте29), комментируя Прокула, замечает, что Рим редко стеснял себя в навязывании своей воли общинам, именовавшимся официально свободными, но не любил называть вещи своими именами, прибегая к разного рода фальшивой или завуалированной фразеологии.

В данной связи необходимо указать еще и на то, что культы и легенды, связанные с освободительной и антиаристократической борьбой — сказания о царях и героях Ромуле, Сервии Туллии, Спурии Кассии, Кориолане — стали приобретать смягченные формы национально–исторического эпоса, в которых социальная подоплека обобщена и завуалирована. То же произошло и с культовыми легендами, под знаком которых угнетенные римские слои вели освободительную борьбу, прежде всего с легендой о «золотом веке» и о блаженном царствовании Сатурна. Они приобрели двойственное значение: с одной стороны, ими продолжали пользоваться порабощенные элементы, в острые минуты используя их в качестве знамени и пароля. Однако, с другой, — среди строго нравственной аристократии и зажиточных слоев плебса, стремившихся к установлению сословного равенства, эти легенды использовались в реакционных целях для укрепления бытовых связей между домовладыкой [159] и его фамилией30). Сатурналии — празднества урожая и солнцеворота, насыщенные столь дорогими сердцу угнетенного человека воспоминаниями о родовом строе с его равенством, без эксплуатации и суда, постепенно обратились в праздник примирения между рабом и рабовладельцем, когда последний ублажает и угощает первого, как бы заступая на праздничные дни его место в возмещение за все тяготы и невзгоды, испытываемые рабами в будние дни. Первобытно–родовой строй, воспевавшийся в этих легендах, превращался в сказку о гражданском мире, призванную сгладить социальные противоречия и успокоить недовольство низов. Подобные свойства этих легенд, популярность которых в демократических слоях была весьма широка, особенно настойчиво использовались в эпоху гражданской войны, во второй половине I в. до н.э., что нашло свое отражение в творениях величайших поэтов того времени — Вергилия, Горация и Овидия. [160]


Назад К содержанию Дальше

1) Dion. Hal., I, 65. В подтверждение историчности этой черты переданного Дионисием легендарного рассказа об Аскании и Мезенции может быть привлечено сообщение Диодора (V, 13, 4) о дани, налагавшейся этрусками на порабощенных ими жителей о–ва Кирн (Корсика). Корсиканцы обязаны были этрускам смолой, воском и медом. Непосредственно вслед за этим Диодор упоминает о корсиканских рабах, видимо, также являвшихся предметом дани этрускам.

2) Ρlin., NH, XXXIV, 139; Tacit. Hist., III, 72.

3) Ср. E. Pais. Histoire romaine. Paris, 1926, стр. 83; G. D e Sanctis. Storia dei Romani, I. Firenze, 1956, стр. 434.

4) Ρоlуaen. Strat., I, 28; Diod., XI, 25, 2; Aristоt., fr. 544 Rose².

5) Liv., I, 8, 2; II, 1, 4; Tacit. Hist., III, 71; Plut. Rom., 9.

6) Polyb., XII, 9-10.

7) Dion. Hal., IV, 22.

8) F. Cornelius. Untersuchungen zur früheren römischen Geschichte. München, 1940, стр. 83, прим. 56.

9) Там же, стр. 83.

10) W. L. Westermann, in: PW, RE, Suppl. VI, 1935, s. v. Sklaverei, стб. 968. Закон, устанавливающий налог на манумиссии, равный 5% стоимости раба, был принят в 357 г. до н.э. (Liv., VII, 16, 7). То обстоятельство, что он был принят войском, не уменьшает его реакционного значения, поскольку закон этот следует считать мерой, направленной на сокращение числа манумиссий и, следовательно, на уменьшение притока новых граждан. Позднее (в 177 г. до н.э.) упоминается закон, заставлявший выкупающихся на волю рабов давать клятвенное обещание, что они добиваются свободы не для того, чтобы вступить в число граждан. Все это реакционное законодательство знаменует собой тенденцию нобилитета к сдерживанию вольноотпущенничества и к регулированию притока новых граждан, которых в Риме предпочитали приобретать не за счет городского плебса и не из числа людей, испытавших участь не только потенциального, но вполне реального рабства, а за счет сельского плебса и перегринов. Тенденции эти сквозят в соответствующих и цитированных выше рассуждениях Катона, Цицерона и Дионисия Галикарнасского об испорченности и развращенности городских низов и о бесчестной подоплеке манумиссий в эпоху поздней республики.

 В связи с законом о налоге на манумиссии может быть упомянута попытка ограничения использования труда рабов в сельском хозяйстве, (содержавшаяся в плебисците Лициния — Секстия. Однако число манумиссий, а соответственно и число рабов в IV—II вв. до н.э. было все же достаточно велико, если судить по расчетам, произведенным Ю. Белохом (С. J. Вelосh. Die Bevölkerung der griechisch–römischen Welt. Leipzig, 1884, стр. 404) и Дюро де ла Малль (J. Durеаu de la Malle. Économie politique des Romains, I. Paris, 1840, стр. 209). Ввиду того, что в 209 г. до н.э. священная казна (aerarium sanctius), в которую поступал доход от налога на манумиссии, составляла 16 млн. сестерциев, за истекшее с момента введения налога время должно было быть освобождено, по расчету первого из названных авторов, 160 тыс. рабов, а по расчету второго — даже 200 тыс., из их числа 50 тыс. падали на эпоху войны с Ганнибалом. Ср. расчеты Т. Франка (Т. Frank. An Economic Survey of Ancient Rome. Baltimore, 1933, стр. 101 сл.), который на основании приведенных выше данных и исходя из средней цены на раба в III в. до н.э., равной 400 денариев, допускает возможность ежегодного освобождения 1350 рабов (в среднем) — цифра, которую он сопоставляет с 16 тыс. рабов, освобождавшихся за год в конце республиканского периода.

11) Dion. Hal., IV, 23 сл.

12) Imp. Claudius. Oratio. CIL, XIII, 1668. По рассказу Клавдия, Мастарна воцаряется в Риме при поддержке Целия Вибенны.

13) Dion. Hal., IV, 2, 1.

14) R. Bloch. The Origin of Rome. London., 1960, табл. 54 (ср. Ε. Pais. Histoire romaine, стр. 44; H. H. Зaлeсский. К социальной истории этрусков. — «Уч. зап. ЛГУ», сер. истор. наук, вып. 17, 1950, стр. 174).

15) Vario, De I. J., VIII, 83: a Roma Romanus (ср. Th. Mommsen. Dais Römische Staatsrecht, I. Leipzig, 1887, стр. 321).

16) Liv., III, 15, 5: об Аппии Гердонии.

17) Th. Mommsen. Das Römische Staatsrecht, I, стр. 484, прим. 2.

18) Впервые в 444 г. (Liv., IV, 7, 2; ср. F. De Martinо. Storia délia costituzione romana, I. Napoli, 1958, стр. 262 сл.).

19) Liv., II, 93, 2; Diod., XI, 68, 7; F. De Martino. Указ. соч., стр. 278 сл.

20) Не связанное поэтому, может быть, своим происхождением с троичностью, засвидетельствованной для древнейших триб Рима. Народные трибуны как раннереспубликанская магистратура могли скорее происходить от четырех древних городских триб, поскольку число их, приводимое Диодором (XI, 68), совпадает с числом триб в Риме на рубеже VI—V вв. до н.э. Имена первых трибунов, упомянутые Диодором, повторяет и Ливий (II, 58 через Пизона) с прибавлением, однако, еще одного — пятого имени (см. Э. Р. Штерн. Вопрос о происхождении народного трибуната в Риме. — «Летопись Историко–филологич. об–ва при Новороссийском университете», VIII. Одесса, 1900. Протоколы заседаний, стр. 29 сл.).

21) К 406 г. относится введение оплаты военной службы — стипендия (Liv., IV, 59, 11; V, 4, 5).

22) Diod., XXI, 18, 2.

23) О том, что первоначально народный трибунат в представлении о нем как об общенародной магистратуре, не связанной с сословным делением и представительством, мыслился гораздо более широким по своим функциям, чем если бы это была чисто плебейская представительная должность, свидетельствуют факты апелляции к трибунам как некоторых патрициев, так и рабов в случаях явно несправедливых действий государственных магистратов. К трибунам апеллирует, например, отец начальника конницы 321 г. до н.э. Квинта Фабия Максима Руллиана, действовавшего против воли диктатора Л. Папирия Курсора, добившегося победы, но по требованию диктатора обреченного было на казнь (Liv., VIII, 29 сл.). К трибунам же апеллируют в подобных случаях и рабы, свидетельства о чем находим у риторов, рекомендующих в своих примерных речах подобную апелляцию рабу, отпускаемому на волю, при условии, если он отравит своего бывшего владельца, в случае же отказа от этого действия обрекаемому на смерть (Qintill. Declam., CCCLXXX). Кальпурний Флакк (Declam., XVII) рекомендует эту же меру педагогу–рабу, обвиненному за преступление, совершенное его учеником. Исключительность этих случаев не умаляет значения их как примеров, подтверждающих правомочность народных трибунов в отношении рабов или даже патрициев в подобных чрезвычайных обстоятельствах. Следует представить себе, что по древнетрадиционным воспоминаниям о трибунате как о магистратуре, связанной по своему происхождению с временем до разделения италийского общества на сословно–социальные категории, подобная всеобщность была ему свойственна по преимуществу.

24) G. De Sanctis. Storia dei Romani, II. Firenze, 1960, стр. 198 сл.

25) О центуриатной реформе и ее результатах ср. работу А. И. Немировского (А. И. Немировский. К вопросу о времени и значении центуриатной реформы Сервия Туллия. — ВДИ, 1959, № 2, стр. 153 сл.).

26) Suet. Tib., II, 2.

27) Dig., 49, 15, 7, 1: et quem ad moduim clientes nostros im teilegimus Iiberos esse neque auctoritate neque dignitate neque viribus nobis pares sunt, sic eos qui maiestatem nostram comiter conservare debent Iiberos esse intellegendum est (cp. Th. Mоmmsen. Das Römische Staatsrecht, III, 1, стр. 664, прим. 1).

28) Цицерон также (De off., II, 8, 27) именует власть Рима над народами patrocinium orbis terrae.

29) Τh. Μοmmsen. Das Römische Staatsrecht, III, 1, стр. 665.

30) Соответственно этой тенденции, боги не терпели наказаний рабов во время празднеств. Легенду о разгневанном Юпитере при виде наказуемого раба перед играми в его честь сообщает Ливий (Liv., II, 36, 1: servum quidam pater familiae non dum comisso spectaculo sub furca caesum medio egerat circo).


Назад К содержанию Дальше

























Написать нам: halgar@xlegio.ru


Der BALLANCER ist ein mechanisches lymphdrainage-gerät.