Система OrphusСайт подключен к системе Orphus. Если Вы увидели ошибку и хотите, чтобы она была устранена,
выделите соответствующий фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.


Жан-Пьер Баблон.
Генрих IV


Назад

Часть вторая.
Путь к трону

Дальше

Король Наварры, король Франции. Дорога, ведущая от одному к другому, внезапно открылась на повороте в 1584 году. Этот призыв к наследству Капетингов был главным событием в жизни Генриха Бурбонского, герцога Вандомского. В нем претворились тайные надежды поколений предков, кузенов царствующей ветви. Мог ли сын Жанны д'Альбре мечтать о более прекрасной судьбе?

Вождь гугенотов, защитник протестантской церкви Франции, Генрих Наваррский был вправе спросить себя, стоит ли французская корона риска погубить свою душу. Он и спрашивал, хотя заранее знал ответ. Теперь он вынужден был признать, что с самого рождения, хотел он этого или нет, он предназначен стать королем Франции. Это было больше, чем право, это была политическая необходимость, моральный и династический долг не только перед самим собой, но и перед всеми Капетингами, бывшими, настоящими и будущими. Происхождение для людей его ранга было фактором первостепенным, {222} своего рода роком, которому никто и не помышлял противиться. На втором месте после династического долга был для него мир в королевстве, а следовательно, благосостояние «его народов». И только на третьем, хотели этого пасторы или нет, евангелическая вера.

Десять лет, отведенные на достижение цели: 1585—1595 гг. Десять лет, чтобы искать пути, находить союзников, сражаться и выжидать, никогда не обрывая нитей, связывающих кузена Бурбона с царствующими Валуа. {223}

Глава первая.
Престолонаследник.
1584—1585

«Монсеньор, печальное известие о смерти Месье, вашего брата, которое я узнал из ваших писем, повергло меня в глубокую скорбь. Так как моя потеря невосполнима, тем более чувствую тяжесть вашей; однако стойкость, свойственная Вашему Величеству, поможет вам преодолеть этот удар судьбы, повинуясь Божьей воле, перед которой все мы смиренно склоняемся». В этом банальном письме с выражением соболезнования, составленном, вероятно, Морнеем, Генрих Наваррский ни словом не упоминает о выдающемся положении наследника французской короны, к которому его вознесла смерть младшего шурина. Формула вежливости «Я прошу Бога, Монсеньор, надолго сохранить вас в добром здравии» в этом контексте приобретает дополнительное значение. Генрих III всего на два года старше Генриха Наваррского, следовательно, надежда на царствование далека или даже призрачна, если учесть битвы, недуги и покушения. Оба женаты, оба не имеют потомства. {224} Все убеждены, что у Генриха III его никогда и не будет. Что касается Генриха Наваррского, то у него уже есть внебрачные дети, и побочных отпрысков у него будет предостаточно, но пройдет еще семнадцать лет, пока небо пошлет ему законного наследника.

Салический закон

Согласно основным законам королевства, Генрих Бурбонский, герцог Вандомский, король Наваррский a priori становился наследником Генриха Валуа. С тех пор, как один летописец времен Столетней войны обосновал французский монархический обычай статьей из закона салических франков, исключающей женщин из права наследования любой земли, этот обычай стал называться «Салическим законом». По этому закону женщины не только не могли наследовать корону, но и передавать ее, признавалась только передача по мужской линии по праву первородства. Кроме того, корону не мог наследовать иностранный принц, только принц крови Людовика Святого мог стать королем Франции. Но это право престолонаследия существовало исключительно во Франции. Во всей Европе признавались права женщины царствовать и передавать корону. Примером тому служит история Англии, Испании и Наварры. Жанна д'Альбре царствовала вполне легитимно, как Мария Тюдор или Елизавета, и передала корону своему сыну.

Салический закон обеспечивал французской монархии непреходящий характер и независимость. Но было еще необходимо, чтобы в нужный момент имелись в наличии кузены для принятия эстафеты. Родственные {225} связи между Генрихом III и будущим Генрихом IV были такими дальними, что они не признавались гражданским правом для обычного наследования: оба принца были кузенами в 22-й степени родства. Они восходили к их общему предку Людовику Святому (XIII век), от старшего сына которого, Филиппа III, происходил Генрих III, а от младшего, Робера Клермона, — Генрих IV. Между этими двумя еще зелеными ветвями генеалогического древа находилось огромное количество ветвей, засохших по причине отсутствия мужского потомства. Еще никогда не приходилось преодолевать такое большое расстояние, по словам историка Мезере. Екатерина Медичи утверждала, что родственных связей в такой степени уже не существовало и «что Бурбоны были родственниками Генриху III не больше, чем Адам и Ева, и поэтому естественнее передать корону его племянникам, чем столь дальним людям». Она мечтала увидеть на троне своего внука, Генриха Лотарингского, сына ее дочери Клод, родившегося в 1563 г. или даже саму Клод, как сообщает Брантом: «Она хотела отмены Салического закона, чтобы царствовала ее дочь, супруга герцога Лотарингского».

Несмотря на нежелание королевы-матери, применение Салического закона не представляло бы никаких трудностей, если бы не было столь щекотливого религиозного вопроса. Монархический обычай не предусматривал принадлежности наследника к римской католической церкви, но только потому, что в этом не было никакой нужды. Начиная с Хлодвига, король Франции был гарантом веры своих подданных, и клятва, которую он произносил при коронации, вменяла ему в обязанность поддерживать {226} ортодоксию. Он был также главой французской церкви, начиная с Болонского конкордата и в свою очередь подчинялся папе и соборам. Таким образом, если наследник короны имел на нее право по рождению, он не мог быть еретиком или по меньшей мере им оставаться. Разве мог христианнейший король принадлежать к женевской церкви? Какой скандал!

Отныне существовало только два выхода. Первый — отказаться от Салического закона с двумя вариантами: либо сохранить обычай, лишающий женщину короны, но разрешить ей передавать ее (это было решение в пользу герцога Лотарингского), либо позволить женщине царствовать (это было бы решение, в пользу герцогини Лотарингской или скорее в пользу инфанты, дочери Елизаветы Валуа, старшей сестры герцогини Лотарингской). Впрочем, последний вариант противоречил древней антифеминистской пословице, взятой из Евангелия теоретиками монархии: «Негоже лилиям прясть».

Второй выход — сохранить Салический закон, но исключить из наследования еретиков, будто их вовсе не существует. Тогда французским престолонаследником, становился младший брат Антуана Бурбонского, шестидесятидвухлетний кардинал Шарль (Карл), тот, кто был крестным отцом Генриха Наваррского. После него по порядку наследования шел не принц Конде, исключенный как еретик, а его братья, воспитанные в католичестве, принц Конти, будущий кардинал Вандомский, и граф Суассон, наконец, более дальние Бурбоны, герцог Монпансье и его сын.

Существовала также и третья возможность — считать, что династия Капетингов угасла и искать {227} другую королевскую династию. Разумеется, подумывали о поборниках католицизма Гизах, чьи шансы были подкреплены ложными аргументом, вымышленным специалистами по генеалогии: через Лотарингский дом, младшей ветвью которого они являлись, Гизы якобы восходили к Каролингам, противозаконно лишенным трона Гуго Капетом. И вот Генрих Гиз — наследник трона своего предка Карла Великого, призванный восстановить христианский династический порядок! Если скипетр выскользнет из слабеющих рук Генриха III, Гиз должен завладеть им, подобно тому, как когда-то Пипин Короткий выхватил его из рук Хильперика III, заключенного для этого в монастырь. В те времена была мода на древнюю историю французского королевства, и казалось, что повторяется та же ситуация. Екатерина Гиз, герцогиня Монпансье, повесит на пояс ножницы, чтобы выстричь тонзуру у недостойного царствовать Валуа.

Но только течением времени эти три варианта будут представлены на выбор французов, а в 1584 г. Генрих III и его мать имели разные взгляды на преемственность. Екатерина хотела отменить Салический закон, а король — сохранить. Цель его порой непонятных усилий состояла в том, чтобы заставить своего кузена и зятя отречься от ереси. Более дальновидный в этом случае, чем мать, Генрих III понимал, что только эта процедура позволяет соблюсти установленный порядок и пресечь любое оспаривание законности в настоящем и будущем. Монархия и без того уже подвергается нападкам, так стоит ли подрывать ее самое прочное основание — веками существующий принцип передачи короны? {228}

Экономический кризис

Действительно, с некоторых пор раздавались голоса, пробивающие брешь в монархическом принципе и оспаривающие абсолютизм. Теоретики этих идей, так называемые «монархоборцы», критиковали королевскую власть и находили отклик в обществе. Королевство было хронически нездоровым. Короли-дети заведомо становились игрушками в руках своего окружения. Варфоломеевская ночь, непоследовательность королевской политики, слабость власти породили стойкое неодобрение подданных. Екатерина Медичи сосредоточила на себе ненависть антифеминистов. Ненависть обрушилась также и на Генриха III. Все его поступки и вкусы вызывали раздражение: его пристрастие к Макиавелли и склонность к вероломной политике, его слабость и нерешительность, его показная набожность, легкомыслие его двора, чрезмерное благоволение к фаворитам.

Критика королевской власти была связана также с экономическим и социальным кризисом. Общественное мнение было бы не таким ожесточенным, если бы народ меньше страдал. Но во второй половине XVI века на Францию одновременно обрушились все несчастья. Кризис породил Лигу и восстановил против Генриха Наваррского население, доведенные отчаянием до фанатизма.

Все пришло в упадок с началом «смут». Большие маневры протестантских войск в 1582 г., которые проводил Конде между Mo и Орлеаном, были восприняты католическим мирным населением {229} деревень и небольших городов как опустошительный набег. По мере распространения террора стал повсеместным один и тот же сценарий: богатые спасались бегством, бедные оставались на месте и подвергались бесчинствам войск. Собственность грабилась, урожаи сжигались. «Не осталось ни одного фруктового дерева, ни одного дома с крышей», — писал очевидец осады Корбейя. И ненависть к гугенотам распространялась пропорционально ненависти к ландскнехтам, иностранным варварам, которые пришли грабить и убивать во имя протестантской религии.

Это первое опустошение ввергло крестьянство в такую нищету, что ему уже было не под силу вынести другие невзгоды: череду непогод и неурожаев. Наступил «малый ледниковый период» с резким изменением сезонной температуры — дождливое лето и суровые зимы. За исключительно холодной зимой 1564—1565 гг. последовало дождливое лето. Яровой хлеб сгнил, озимый вымерз в декабре вместе с виноградниками и ореховыми деревьями, Сена несколько недель была скована льдом. Соответственно сильно подскочили цены на хлеб. Между тем возобновились военные действия, вызвавшие в 1567—1568 гг. новые опустошения. Самые неимущие крестьяне вскоре образовали кочующие толпы, хлынувшие в Париж, чтобы попытаться выжить за счет благотворительности или работы на больших стройках. Население столицы, насчитывающее, вероятно, 200000 жителей, резко возросло. И вот на таком фоне нищеты и перенаселения разразилась Варфоломеевская ночь, высвободившая необузданные страсти.

Драматическая череда событий на этом не закончилась. Урожай 1573 г. из-за очень холодной весны {230} снова был плохим, лето 1574 г. было необыкновенно засушливым, в 1575 г. опять вымерзли фруктовые деревья. Затем пришел черед эпидемий: дизентерия в августе 1578 г. в Париже и соседних городах, в 1580 г. чума. Она внезапно началась в Париже, и те, кто бежал от нее в деревни, вскоре разнесли ее дальше.

Самозащита католиков

Народ, ввергнутый в тяготы войны и голода, враждебный режиму, который не мог его защитить, ненавидящий Реформацию, в которой он видел причину своих бед, обратился к вождям, способным организовать самозащиту. Возродилась структура личной клиентелы, воскресившая старую феодальную систему, когда государство не гарантировало личной безопасности. Лига — это, с одной стороны, население, призывающее принцев спасти его от пропасти и мечтающее о правах и свободах, о прежнем регионализме, который казался золотым веком. С другой стороны, это бесчисленное множество аристократов, видевших в призывах населения повод пробить брешь в централизующей королевской власти, отвоевать утраченные позиции, восстановить привилегии дворянства и участвовать в управлении государством, изгнав иностранцев и судейских.

«Святое семейство» Гизов занимало вершину этой пирамиды. Новое поколение, озаренное славой старшего (Франсуа Гиз, кардинал Лотарингский) везде занимало ключевые позиции. Старший из братьев, герцог Генрих Гиз, Меченый, имел под своей властью Шампань и рубежи Лотарингии. Людовик, кардинал Гиз, был архиепископом Реймским, а Карл, герцог {231} Майеннский — наместником Бургундии. Они контролировали восточные провинции. Их кузены, герцог Омальский, наместник Пикардии, и герцоги д'Эльбеф и Меркер, управляющие Бретанью, прочно держали под своей властью Север и Запад. Их поддерживали Франсуа д'Антраг в Орлеане и Франсуа д'О в Нормандии.

Парижские католики готовы были вручить свою судьбу ниспосланному провидением герою — герцогу Гизу. Духовенство к нему благоволило, приходы стали прогизовскими ячейками, где проповедники раздували католические страсти и клеймили вялость умеренных, которых тогда начали называть «политиками».

Больше, чем когда-либо в своей истории, Франция была разделена на два лагеря. Южная ее часть, более или менее свободная от войны, готовилась к военному противостоянию... Гиень, Лангедок, Прованс, Дофине стали эмбрионом протестантского государства. Северная Франция, наоборот, решила выступить против беспомощной политики Генриха III. Обе Франции могли бы продолжать сосуществование, несмотря на их разногласия, если бы смерть Месье не внесла дополнительное смятение. Король Наваррский мог бы себе царствовать над своими гугенотами и умеренными католиками Юга, не будучи помехой для католиков Севера, но с тех пор, как по праву рождения он мог бы царствовать над всей страной, католическое население сочло себя обязанным восстать, а позже наотрез отказаться от повиновения еретику.

Смерть Месье вернула Генриха III к реальности. До сих пор он охотно предоставлял принимать решения {232} своей матери. Екатерина избороздила дороги королевства, чтобы уладить конфликты и примирить непримиримых. Но всем стало ясно, что ее усилия не принесли никаких результатов. Пришло время ее сыну действовать самостоятельно. Однако у него уже не было воинственного пыла, в свое время стяжавшего ему славу победителя Жарнака и Монконтура. Если придется начать наступление на гугенотов, то кто будет им командовать? Неужто Гиз? С другой стороны, как утихомирить лигистов, которых он до сих пор старался держать в повиновении?

Он счел, что единственный путь к спасению, — и в этом он расходился со своей матерью, — это привлечь на свою сторону Наваррца и внушить ему, что у них обоих общий интерес — сохранить единство королевства.

Старания обратить престолонаследника в католичество

Впрочем, в начале 1543 г. Генрих Наваррский сам сделал первый шаг. Он послал в Париж Морнея, чтобы быть в курсе всех действий двора и одновременно предупредить Генриха III об интригах Филиппа II и герцога Савойского с лотарингскими принцами — слух об их кознях докатился до Гаскони. Обеспокоенный этим вмешательством, Гиз попытался убить эмиссара. Король же произнес перед Морнеем решающие слова, явно предназначенные для передачи своему зятю. Мы находим их в депеше от 14 апреля: «Его Величество, сидя после обеда у камина, в присутствии господина де Мена и большого количества дворян сказал следующие слова: “Сегодня я признаю {233} короля Наваррского своим единственным наследником. Это принц высокого происхождения и с хорошими задатками. Я его всегда любил и знаю, что он меня тоже любит. Он немного вспыльчив и резок, но по природе добр. Я уверен, что ему придутся по вкусу мои намерениям и мы поладим”. За несколько дней до этого король с теми же словами обратился к купеческому старшине Парижа и сказал ему: “Я считаю довольно странным, что обсуждают, кто должен быть моим наследником, как будто это предмет дискуссий или сомнений”».

Итак, предложение было официальным: смените веру, и вам пообещают корону после моей смерти. Уже много лет с помощью хитрости и уловок пытались заставить Беарнца отречься от своей религии. В феврале 1583 года его юный кузен Карл Бурбонский заклинал его вернуться ко двору и перейти в католичество. Генрих резко ответил этому желторотому юнцу: «Я получил ваше письмо и верю, что его заставили написать ваша любовь ко мне и забота о величии нашего дома... но касательно вашего утверждения, что я должен поменять религию, чтобы угодить дворянству и народу, я считаю, кузен, что порядочные люди из дворян и народа, чьим мнением я дорожу, будут больше любить меня стойким в вере, чем не имеющим ее вообще. А они поверят, что у меня ее нет, если я по суетным соображениям (так как других нет в вашем письме) буду переходить из одной религии в другую. Скажите, кузен, тем, кто надоумил вас это письмо написать, что религию, если они знают, что это такое, не меняют, как сорочку, так как она живет в сердце, и, хвала Господу, она так глубоко запечатлена в моем, что не в моих силах {234} ее оттуда вырвать». Однако этот гордый ответ не погасил надежд противной стороны. В последние недели жизни Месье этот вопрос волновал дипломатический корпус. В мае папский нунций дал понять, что Генрих III не принял окончательного решения и организует богословские диспуты, чтобы выработать свою позицию. Тосканский посол утверждал, что королева-мать подослала к королю крупного теолога из монастыря Кастелло в Александрии, которого он охотно выслушивал. Парижане раздумывали, Генрих III тоже. В 1532 г. он пожелал встретиться с зятем, но натолкнулся на его категорический отказ прибыть в Париж. Генрих III не отказался от своего плана и решил послать к нему своего фаворита, герцога д'Эпернона, чтобы тот разведал намерения Беарнца. Этот молодой гасконский дворянин когда-то участвовал в проказах Генриха Наваррского в Санлисе во времена своей безденежной юности. Герцог выехал из Парижа 15 мая под безобидным предлогом лечения на водах и посещения своей матери.

Его беседы с Беарнцем не прошли незамеченными, но их приватный характер лишил нас официального протокола и даже их хронология до сих пор остается гипотетической. Но все-таки мы можем восстановить сценарий переговоров, используя депешу нунция и рассказ секретаря герцога, Гильома Жерара.

Переговоры с герцогом д'Эперноном

В течение двух месяцев Генрих и герцог д'Эпернон встречались несколько раз. Основной темой их бесед была, как можно догадаться, религия претендента: если требования короля Франции будут {235} удовлетворены, то он готов объединить свои вооруженные силы с армией зятя. Каков был ответ? Как мы уже сказали, нет никаких сведений о дискуссии. Однако Морней вкратце изложил обстоятельства в фиктивном письме, якобы отправленном из Нерака 15 июля 1584 г. некому лицу, живущему при дворе. Этот прием использовал Паскаль в своих знаменитых анонимных «Письмах к провинциалу». Содержание письма из Нерака стало известно в Париже в конце мая, если мы правильно понимаем депешу нунция, сообщающую, что все иллюзии по поводу обращения Беарнца исчезли после только что полученной информации. Письмо будет издано во Франкфурте под названием «Копия письма к некому лицу... где излагается то, что произошло в кабинете короля Наваррского и в его присутствии, когда герцог д'Эпернон был у него в 1584 году».

Текст написан с большим мастерством, представляет собой беседу и имеет целью истолковать ответ короля Наваррского не как безоговорочное «нет», но как «нет, потому что». Не зная, какое принять решение, Генрих молча ходит по кабинету, куда он удалился после обеда. Три советчика высказывают ему свое мнение. Католик Роклор полон энтузиазма, он советует своему королю дать положительный ответ, так как Франция готова «преклониться перед ним», если он станет католиком: корона стоит больше, чем «пара псалмов». Протестантский священник Марме возмущается: неужели забыта Варфоломеевская ночь? Неужели Генрих отречется от религии своей матери и откажется от защиты протестантства? Канцлер Феррье озабочен не столько религией, сколько политической судьбой короля Наваррского. Снова {236} отречься — значит подвергнуть себя «опасности прослыть непостоянным и легкомысленным». Этот поступок оттолкнет от него гугенотов и не привлечет к нему всех католиков, как считает Роклор, а разве что одних «политиков». Но они и так ему преданы, а другие никогда не поверят в его искренность. «Раз Господь поставил вас так близко к этой прекрасной короне, я советую вам стремиться к тому, что вызывает любовь и повиновение подданных. Католики или гугеноты, все мы люди из плоти и крови, подверженные одним и тем же радостям и огорчениям, и все мы в равной степени любим добродетель и ненавидим порок. Вы хотите, чтобы вас любили католики и гугеноты? Сделайте то, что приятно и тем и другим». Король хранит молчание, но, разумеется, одобряет решение, которое уравнивает религиозных противников во имя веротерпимой и добродетельной монархии.

Мы не знаем, было ли это обсуждение предано гласности с согласия главного заинтересованного лица, но можно не сомневаться, что оно было недоброжелательно принято общественностью. Аргументы Феррье показались опасным святотатством. По словам Мезере, Генрих рассердился на Морнея. Ардуен де Перефикс позже напишет: «Гугеноты были столь тщеславны, что опубликовали беседы короля с герцогом д'Эперноном, дабы показать, что он тверд в своей вере, а возможно также, чтобы крепче его к ней привязать», давая понять, что Генрих находился под влиянием своего окружения.

В следующем году мнение Генриха нашло более официальное выражение в письме к Генриху III от 10 июля 1585 г.: «Протест короля Наваррского против {237} клеветы в его адрес со стороны лигистов». Генрих считает необходимым вернуться к вопросу своей веры, чтобы ответить на беспокойство, вызванное «Письмом из Нерака». В этом послании он излагает свое кредо. «Он уповает только на христианскую религию... непреложным правилом которой считает слово Божье, содержащееся в Ветхом и Новом Завете». Он верит в католическую церковь. В его устах слово «католическая» явно приобретает свой первоначальный смысл «всеобщая», но оно звучит также как термин религиозной доктрины, получившей распространение во второй половине XVI века.

Беседы с д'Эперноном, по-видимому, касались и других вопросов: относительно намерений короля Наваррского, если он откажется отречься, о ситуации на Юге, где приближался срок возвращения укрепленных городов. У Генриха III было там много врагов, и прежде всего Дамвиль, ставший герцогом Монморанси после смерти своего старшего брата, Генрих III боялся также фанатизма Конде, как и того, что католическая Лига расширит свое влияние на Юге. Он скорее предпочитал видеть крепости в руках своего зятя, чем в руках лигистов.

Но был и другой общий враг — Филипп II. Он неустанно продолжал свою борьбу с врагами католицизма. Организовав крестовый поход против Лютера, Кальвина и турок, упрямый ревнитель веры неосмотрительно ослабил военный потенциал Испании. Мадрид готовил также морскую операцию, целью которой было вторжение в Англию. В гаванях атлантического побережья Великая Армада заканчивала свое оснащение и готовилась выйти в море. Блокада Франции продолжалась. Испания подрывала страну {238} также и изнутри. С 1581 года герцог Гиз регулярно упоминается в депешах под псевдонимом: «Предупредите Геракла, чтобы он был осторожен в религиозных делах, не следует доверять ни Генриху III, ни Генриху Наваррскому». Лотарингский принц получил от испанского короля 10000 экю в 1582 г., 30000 — в 1583 г., 12000 — в 1584 и 400000 — в 1585 г., когда началась война Лиги.

Рождение Лиги

Первая Лига возникла в 1576 г. как защитная реакция католиков на уступки гугенотам, допущенные в те времена. Генрих III одобрил это движение, которое на следующий год получило название «Союз принцев, сеньоров, дворянства, духовенства и третьего сословия». Но в 1584 г. ситуация резко изменилась, общественное мнение больше не стеснялось высказываться против короля и наследника-еретика. Вторая Лига была более грозным противником, чем первая.

Она зародилась в Париже. Как и другие города, Париж участвовал в движении 1576 г., нашедшем своих приверженцев в основном среди крупной буржуазии. В конце 1584 г. в столице возник «Великий страх», вселяя смятение в души населения. Когда д'Эпернон уехал в Гасконь, прошел слух, что он повез Генриху Наваррскому 200000 экю для оснащения армии. Опасались Варфоломеевской ночи для католиков. Священники выступили единым фронтом против беарнского дьявола с резкими речами, возбуждающими толпу. Историки зачастую изображали Лигу слишком карикатурно, акцентируя черты, {239} которыми ее наделяли ее современники — Л'Этуаль, де Ту, Питу, Леруа и др., вышедшие из судейского сословия и склонные высмеивать всякие проявления демагогии и популизма. Впрочем, свидетельства этих людей позволяют нам лучше понять устремления отчаявшихся парижан.

Для них католическая религия была наивысшей ценностью и единственной законной опорой монархии лилий. Организаторы второй Лиги были добродетельными и серьезными людьми с основательным классическим и религиозным образованием и принадлежали к зажиточной буржуазии. В первую очередь ее инициатор, Шарль Отман, сеньор де Рошблон, сборщик налогов на службе у епископа Парижского. Испуганный поднимающейся бурей и бессилием перед ней короля, он поделился своими страхами с двумя священниками, Жаном Прево и Жаном Буше. Они будут занимать ведущее положение вплоть до агонии Лиги. Первый был викарием епископа и деканом богословского факультета, большим эрудитом, человеком мягким и благочестивым. Второй был величайшим проповедником того времени, доктором теологии, ректором Университета, блестящим полемистом. Ему не было и тридцати лет, когда он стал духовным отцом движения. С ними Лига приобрела свой истинный характер: теология и слово. Университет и церковь. Это был мир левого берега Сены, где под сенью приходских колоколен жили монахи, студенты и высшее судейское дворянство. Сверх того, Буше принадлежал к одной из самых знаменитых парижских семей, он был родственником де Ту, Бюде и Бриссонов. К этим трем заговорщикам присоединился четвертый, Матье де Лонгуа. Вчетвером {240} они основали настоящее тайное общество, политическую организацию, предназначенную сформировать общественное мнение, и состоящую только из «порядочных людей» — адвокатов, прокуроров и теологов, тщательно отобранных отцами-основателями. Небольшой совет из 9-10 человек тайно собирался в доме то у одного, то у другого. Ла Рошблон сохранил руководящее положение и распоряжался финансами, но вскоре выделились еще два активиста, Марто де Ла Шапель и Жан Леклерк. Заговорщиков связывала клятва. Позже движение распространилось на все слои населения. В начале 1585 г. у него была своя казна, свои отряды вооруженных ремесленников и рабочих. Связной агент Амелин создавал параллельные движения в соседних городах — Шартре, Орлеане, Блуа, Туре и поддерживал контакты между местными комитетами и центральным.

Основное ядро движения составляли буржуа, чиновники и все, кто хотел занять видное положение; это были люди, одинаково гордящиеся своими знаниями, традициями, городскими свободами, которые они защищали от власти. Дворяне и принцы туда не имели доступа, так как дворяне пользовались среди них дурной репутацией. Тем не менее эти люди, так стремившиеся к коллегиальному руководству и не желающие видеть нового Этьена Марселя, восприняли популярность герцога Гиза как силу, которую нельзя игнорировать. К тому же, бывшие в курсе всего лотарингцы вскоре дали о себе знать. С Меченым был установлен контакт с целью организации совместного сопротивления. Был назначен связной — Франсуа де Рошролль, сеньор де Менвиль. Тогда и обозначились первые изменения. Гиз способствовал вхождению в штаб {241} движения плеяды высокопоставленных лиц, членов, независимых судов, которые существенно изменили его состав. Сам он взял на себя руководство военными действиями и переговорами с Испанией и Савойей.

Гизы не нуждались в парижанах, чтобы вести собственную политику. В духе местных лиг 1576 года они объединили своих кузенов и представителей католического дворянства в «Лигу и союз общих сил и средств». Оба движения слились 31 декабря 1584 года в замке Жуенвилль. Гиз и Майенн договорились с Менвилем, который представлял также кардинала Бурбонского, и с двумя испанцами, послом де Таксисом и шпионом Филиппа II Хуаном Морео. Соглашение, подписанное 15 января 1585 г., было свидетельством о рождении «Святой оборонительной и наступательной Лиги». Одобренное Филиппом II, оно документально подтвердило господство Испании в сфере французской политики и признало наследником трона кардинала Бурбонского. Если он унаследует Генриху III, хотя он и был старше последнего на тридцать лет, то должен будет ратифицировать Шато-Камбрезийский договор и вменить в обязанность соблюдение единой религии. Французы отдадут Камбре испанцам, помогут им завоевать Нидерланды, признают главенство испанского штандарта на всех морях и расторгнут союз с турками. Субсидия в 600000 экю, регулярно выплачиваемая Филиппом II во время военных действий, будет снова выплачиваться при восшествии на трон Карла X (кардинала Бурбонского). Оставалось только устранить Генриха III.

Король искал способы для противостояния этому движению. Он принял английского посла, который {242} хотел склонить его к вторжению в Нидерланды, ожидалось прибытие депутатов Генеральных Штатов тех же Нидерландов, намеревавшихся предложить ему секулярную власть над страной. Несмотря на яростные протесты испанского посла, Генрих III сначала объявил о своем решении благосклонно принять их, но в последний момент, 19 марта, дрогнул и отказался от их предложения. Горизонт внезапно заволокло тучами. 4000 наемников и 6000 швейцарцев готовились войти во Францию по призыву перешедшей в наступление Лиги. Герцог Омальский занял Дуллан, Гиз — Туль и Верден, пересек Шампань и обосновался в Шалоне. В руках лигистов оказались Мезьер, Дижон, Орлеан, Лион. Попытка на Юге потерпела неудачу: герцог Неверский в апреле захватил Марсель, но город освободился своими силами с криками «Да здравствует король!». Редкий возглас по тем временам.

Осуждение гугенотского претендента

Почувствовав свою силу, Гизы, державшие до этого в тайне Жуенвилльское соглашение, 31 марта открыто объявили о своем решении. Это произошло в Перонне, колыбели первой Лиги, и манифест подписал кардинал Бурбонский: «Мы, Карл Бурбонский, первый принц крови...» Претендент обрушился с обвинениями в адрес протестантского союза, заключенного Сегюром за границей, в адрес наступательной коалиции, которая погубит католиков Франции, в адрес гугенотов, до сих пор не вернувших крепости, в адрес фаворитов Генриха III, которые грабили казну и лишили принцев их роли советчиков, принадлежавшей {243} им по праву рождения. Он пообещал восстановить единую религию, вернуть дворянству «его честь и свободы», освободить народ от новых податей, употреблять средства от них только на нужды короля и королевства и, наконец, собирать Генеральные штаты каждые три года. Это была настоящая предвыборная программа, удовлетворявшая все требования как дворянства, так и простонародья. Кардинал заканчивал угрозой своему племяннику и сопернику: «Подданные не обязаны признавать и поддерживать правление принца-вероотступника, отрекшегося от католической веры».

Все стихии решительно ополчились против Генриха III. Его мать отправилась в Эперней вести переговоры с Гизами и кардиналом Бурбонским. 20 июля 1585 г. было заключено соглашение, а 7 июля — Немурский мирный договор. Это был оборонительный союз против Беарнца. Король стал во главе Лиги, чтобы не пасть ее жертвой. 18 июля эдикт был зарегистрирован при молчаливом неодобрении Парламента. Король Наваррский был лишен права наследования, протестантская религия была запрещена, ее приверженцы приговорены к ссылке, а их имущество переходило к их католическим наследникам. К Беарнцу была послана делегация с требованием отречься от протестантства.

Гражданского осуждения было недостаточно, следовало добиться осуждения папы. Научившись на склоне лет воздерживаться от опрометчивых поступков, Григорий XIII отказался удовлетворить пожелания лигистов. После его смерти на папский престол был избран гневливый старец, Сикст V. Посланный Лигой иезуит Матье без труда убедил его «обнажить {244} меч мести». 9 сентября 1585 г. папская булла торжественно обличила короля Наваррского и принца Конде как врагов Бога и религии. Генрих лишался своих суверенных владений, своего «так называемого Наваррского королевства». У него отнимались все права, звания и домены. Экспроприация распространялась на его потомков, а все его слуги освобождались от вассальной клятвы. Булла была немедленно переведена и напечатана в Париже. Проповедники рукоплескали, но Парижский Парламент посчитал, что папа зашел слишком далеко, и выразил свой протест. Как сказал Пьер де л'Этуаль, Сикст V «превратил свой пастырский посох в пылающий факел».

Стремление выжить

Уже год Генрих Наваррский прилагал все усилия наладить контакты со своим шурином. Дважды он посылал Морнея в Париж. В начале 1584 г. ловкий дипломат вырвал у Генриха III разрешение собрать протестантскую ассамблею в Монтобане, убедив его, что она восстановит порядок в Лангедоке. Собравшиеся 15 августа депутаты, наоборот, составили жалобы на королевскую администрацию и решили, что нужно «пасть в ноги королю» и попросить его оставить за гугенотами крепости еще на три года. Осенью Морней опять отправился в Париж со списком требований. Удивительная вещь, но он опять выиграл дело, и 10 декабря 1584 г. король, к великому изумлению кардинала Бурбонского, продлил срок прав на крепости на один-два года.

Когда начались активные действия Лиги, переписка двух королей по-прежнему «оставалась {245} сердечной». В марте Генрих III послал Беарнцу предупреждение, продиктованное дружескими чувствами: «Несмотря на все усилия, я не смог помешать злым намерениям герцога Гиза. Он вооружился. Будьте начеку». В начале апреля король еще сопротивлялся, он послал маршала д'Омона изгнать лигистов из Орлеана, назначил герцога Монпансье наместником в Пуату, поручил Жуайезу охранять Нормандию от герцогов Омальского и Эльбефа. Из Гаскони один за одним выезжали курьеры, чтобы убедить советников короля и предостеречь их от интриг Испании. Другие отправились за помощью в Лондон, Эдинбург и Швейцарию.

29 мая Генрих собрал протестантских вождей в Гитри. Тюренн, которого раньше обвиняли в чрезмерно воинственных настроениях, теперь советовал погодить, но другие возражали: «Если вы вооружитесь, король будет нас уважать; уважая нас, он нас позовет, а объединившись с ним, мы свернем шею врагу». 10 июня из Бержерака король Наваррский предпринимает новую попытку, он пишет «Декларацию», где отрицает обвинения Лиги в том, что он еретик, вероотступник, гонитель церкви и нарушитель спокойствия государства. Он просит Генриха III прочесть эту защитительную речь от начала до конца и снова желает своему шурину «от всего сердца долгой, счастливой жизни», заявляя, что никогда не основывал свои действия в надежде на его смерть, «что было бы преступлением против природы и нравственности». В то же время Морней распространил свое «Предупреждение Франции», где разоблачал сговор Гизов с Испанией и их нелепые претензии на происхождение от Карла Великого... или даже от Меровингов. {246}

10 июня Беарнец просит Генриха III напечатать свою «Декларацию». Он не знал, что ее текст уже опубликован «с согласия и по распоряжению короля». Но было уже поздно. Через три дня Генрих узнал правду, то есть о том, что Немурский мирный договор подписан. Король пожертвовал им, Франция разделилась надвое, он был лишен прав и осужден. Новость поразила его, как удар грома. Позже он скажет: «Дурные предчувствия бедствий моей страны были такими тягостными, что у меня наполовину поседели усы».

К тому же Лига была не только у его дверей, но и в его постели, Маргарита, в отчаянии от потери доверия мужа и сжигаемая ненавистью к Генриху III, обратила свои взоры к Гизам. Лига могла предоставить свергнутой королеве некую политическую роль. Встреча супругов в Нераке не имела будущего. Генрих возобновил свои бешеные скачки между По и Ажетмо, чтобы увидеться с Коризандой, в перерывах между ними он иногда заходил поприветствовать жену. После воссоединения супруги спали вместе только одну ночь, как замечает Пьер де л'Этуаль. Марго в письмах к матери жалуется, что муж держит ее в нужде, что у нее «нет средств даже на скудную пищу» Слухи о попытке отравления Генриха слугой его жены, а потом самой Маргариты Коризандой бродили по дворцу и делали наваррскую чету предметом пересудов и насмешек.

Маргарита созрела для самостоятельных действий, получив к тому же 50 000 экю, которые попросил для нее у Филиппа II Генрих Гиз. По случаю Пасхи ей разрешили вернуться в Ажан. Сразу же после прибытия она вызвала своих фаворитов, Жана и {247} Маргариту де Дюра. Она мечтала о роли французской Беллоны и начала вооружать жителей Ажана. Были восстановлены фортификационные сооружения города, приступили к строительству цитадели. Маргарита, набрав тридцать полков, атаковала Тоннаяс и Вилльнеф-д'Ажан. Разъяренный Генрих III приказал маршалу Матиньону двинуться на город, но до его прибытия жители Ажана восстали против Маргариты и изгнали ее. Она бежала 25 сентября со своим новым любовником, Франсуа-Робером де Линьераком. Бегство, начатое на коне за спиной у Линьерака, закончилось в замке Юссон. Политическая карьера Маргариты не состоялась. Безумная ажанская эпопея послужила прелюдией к разводу короля Наваррского. {248}

Глава вторая.
Война в Пуату.
1585—1587

Разочарование было полным и жестоким. Обнадежив своего зятя, что они могут объединить свои усилия против подрывной деятельности католиков, Генрих III в конечном итоге бросил его на произвол судьбы. Несчастья пробудили в Беарнце дремлющие силы короля-рыцаря. Поскольку лишение наследственных прав было для него личным оскорблением, почему бы не вызвать обидчика на поединок и не уладить ссору один на один с оружием в руках? Гизу был послан вызов, чтобы положить конец распре «с оружием, обычным для рыцаря». Герцог Гиз отклонил этот вызов, извлеченный из глубины веков, ответив, что это отнюдь не личная ссора. Впрочем, Генрих знал, что делает, и его рыцарственный жест, возможно, был всего лишь пропагандистским ходом.

Его переполняла горечь. Но его душевный кризис укрепил позиции самой непримиримой части гугенотов, они разрушили его умеренные планы и {249} дезавуировали его заявления о преданности французскому королю. Они заставят Генриха призвать иностранные войска, что внушало ему отвращение. Снова стечение обстоятельств сделало из него мятежника.

Возобновление войны по-гугенотски

Коризанда не переставала подстрекать его перейти в наступление: «Не позволяйте выхватить у вас из рук хлеб (славу перейти в наступление первым), ибо нельзя допустить, чтобы младший (Конде) лишил преимуществ старшего. Я бесконечно страдаю, видя вас в нерешительности, не знающего, кто вам друг, а кто враг. Когда узнаете, сообщите мне об этом, а также о том, что вы решили». И через несколько дней: «Я очень рада узнать, что вы начали остерегаться. Разумеется, у вас больше преданных людей, чем вы думаете. Не забывайте того, что может послужить вашей безопасности и вашему величию, и если вы будете вынуждены подвергать себя опасности, покажите слугам и врагам свое уверенное и мужественное лицо. Это поможет тем, кто вас любит, стать еще более преданным, а тех, кто хочет вам повредить, заставит хорошенько, подумать, прежде чем напасть на человека, которого не в силах испугать даже сама смерть. Вы для меня дороже всех на свете. Проявите же себя еще более достойным дружбы той, которая никого не ценит и не уважает больше, чем вас». Когда Коризанда писала эти строки, она прекрасно знала, что подталкивает его к участи, которая неизбежно их разлучит. В 1585 г. состоялись их последние многодневные встречи. Как Химена, она хочет видеть его еще более доблестным, помогает ему деньгами. Однажды она приказала выпрячь из своей кареты лошадей {250} для того, чтоб они тащили пушку, предназначенную для защиты Мон-де-Марсана.

Морней тоже старается всячески выказать ему свою преданность: «Этот принц не рожден, чтобы предаваться отчаянию, — писал он Монтеню еще в 1533 г. — и он всегда будет снимать свой плащ под ветром Юга, а не Севера, вы знаете истории Плутарха». Еще никогда ему не были так необходимы вызубренные в детстве истории о героях античности. Пусть король «выберет достойную его цель, — пишет Морней, — которой и посвятит свою жизнь. Ибо моряку, не имеющему цели, не поможет никакой попутный ветер, а тому, кто ее имеет, любой ветер помогает и сокращает путь, даже самый трудный и опасный». Распоряжаться собой и своей жизнью, принять решение, не отступать от него, навязать его своим друзьям, рисковать собой на передовой линии сражения, чтобы вырвать победу. «Или победить, или умереть».

Генрих ответил на буллу Сикста V манифестом, вывешенным на всех перекрестках, в котором он обращался к королю Франции с обжалованием приговора и требовал вселенского церковного собора. Были направлены депеши принцам крови и иностранным государям. В них он призывал признать в начинающейся войне борьбу законного престолонаследника против возмутителей общественного порядка. Первая поездка Сегюра по Европе, продолжавшаяся более полутора лет, не принесла удовлетворительных результатов. Немецкие принцы, опасаясь дать предлог императору отменить Аугсбургский договор, даже не посмели принять взнос в 500000 экю, которые Генрих собрал, продав некоторые из своих владений, для жалованья наемникам. Сегюр {251} отправился в Англию, чтобы попросить у Елизаветы аванс в 200000 экю для этих же целей. Затем он опять вернулся на континент, чтобы убедить немецких принцев, потом швейцарские кантоны и скандинавских государей. «Наберите как можно больше рейтаров, пригласите лучших и самых опытных полковников и капитанов; начинайте набирать вторую армию с помощью короля Дании и христианских принцев, которые заинтересованы в успехе нашей войны, важной для всего христианского мира. Сделайте так, чтобы герцог Казимир принял на себя командование иностранной армией».

Укомплектование этой армии было делом долгим. А пока король Наваррский оставался со своим малочисленным контингентом верных сторонников, которые собирались для отдельной операции и расходились после ее окончания, тогда как ему противостояли войска Лиги, насчитывающие от 30000 до 40000 солдат, и королевские войска численностью в 30000 голов. Нерегулярно выплачиваемое жалованье и операции местного значения — таковы были особенности «войны по-гугенотски», делавшие невозможным продолжительное наступление.

В создавшихся условия поддержка Лангедока была жизненно необходимой, поэтому следовало срочно уладить возникшие накануне разногласия с Монморанси, что и было сделано в начале августа на военном совете. Король Наваррский, Конде и Монморанси опубликовали совместное «Заявление и протест по поводу мира, заключенного с Лотарингцами вождями и главными зачинщиками Лиги, созданной во вред французскому королевскому дому». Заглавие сохраняет видимость верности короне, враг — это Лотарингский {252} дом, жертва — французский королевский дом, то есть как Генрих III, так и Бурбоны.

На самом же деле защитные рефлексы гугенотской партии уже дали о себе знать. В Дофине Ледигьер созвал депутатов из провинций и укрепил свои позиции благодаря местному дворянству, которое поставило ему 600 кавалеристов и 2500 пехотинцев. 23 июня был взят приступом город Шорж, в июле — крепость Ди, в августе — Монтелимар, в ноябре — Амбрен. Сам Генрих проявлял меньшую активность, он довольствовался тем, что потеснил три полка, вооруженные его женой, и вел переговоры с Маршалом Матиньоном с целью сохранить спокойствие на Юго-Западе.

Было нетрудно догадаться, что фронт будет не в Гиени, а севернее, на границе с провинциями лигистов. После непродолжительного похода герцога Монпансье, посланного Генрихом III для поддержания порядка, герцог Меркер и его бретонские лигисты заняли Пуату. Протестантский штаб послал д'Обинье и Могомери на помощь тем, кто оказывал сопротивление в Сентонже: Конде, Ла Рошфуко и виконту де Рогану. Конде потеснил Меркера у Вонтене и вынудил его отступить за Луару, затем начал осаду Бруажа. Если бы гугенотам удалось восстановить сентонжский коридор, они смогли бы перенести военные действия на католические провинции Луары и соединиться с большой немецкой армией, когда она подойдет.

Имея в виду эту перспективу, Конде уговорил сеньора де Рошмора взять неожиданной атакой Анжерский замок. Операция началась в конце сентября, но так неудачно, что ее организатор вскоре был блокирован с шестнадцатью солдатами в замке жителями {253} города, которые решительно не хотели отдать Анжер гугенотам. Наместник Анжу Генрих де Жуайез получил приказ освободить замок. Хотя дело было явно проиграно, Конде продолжал упорствовать. Он решил выйти на помощь Анжеру, но когда он подошел к городу, все уже было кончено, Рошмор был убит, а его войска капитулировали. После нескольких небольших столкновений он отступил на Север к Бофор-ан-Валле, где Клермон д'Амбуаз набрал 600 солдат, но вынужден был вернуться назад, опасаясь быть окруженным королевскими войсками, продвигающимися к Пуату. Отступление закончилось бегством. Принц распустил свои войска и с большим трудом добрался до побережья Нормандии.

Известие о неудачном предприятии Конде, повлекшем снятие осады Бруажа, быстро дошло до ставки Беарнца, где открыто насмехались над Конде, и его репутации был нанесен серьезный урон.

Между тем Генрих III решил возложить бремя войны на тех, кто ему ее навязал, 11 августа он потребовал от органов государственного управления взять на себя финансовые расходы. Советчики должны были стать плательщиками. Он оценил расходы на войну в 400000 экю в месяц. 200000 он брал на себя, а остальные 200000 должен платить город Париж на месячное содержание трех армий. Духовенство, «поскольку это: священная война», должно продать часть своей собственности, а члены Парламента должны пожертвовать своим жалованьем ради правого дела. Когда все возмутились, король гневно ответил: «Нужно было слушать меня и сохранять мир, а не принимать решение о войне, сидя в лавке или торча на клиросе. Я очень боюсь, что уничтожая проповедь, мы {254} подвергаем опасности мессу. Что касается остального, то речь идет о деле, а не о словах». Проводя политику «чем хуже, тем лучше», он ужесточил гонения на гугенотов, издав 7 октября эдикт, который предписывал переменить веру в двухнедельный срок. 30 ноября Генрих Наваррский ответил приказом конфисковать собственность лигистов.

Монтобанский манифест

Внешне это все еще была война проповеди и мессы, но на самом деле решалась судьба монархического государства. Лига теперь подвергалась сильному натиску просвещенной буржуазии и приходского духовенства, «Революция приходских священников» грозила смести одним ударом не только царствующего короля, но и передающийся по наследству трон. Гугеноты же, наоборот, были склонны отказаться от своих республиканских настроений, чтобы сплотиться вокруг своего наваррского «защитника». Они хотели обеспечить победу традиционным монархическим путем с помощью «объединенных католиков», не одобряющих Лигу. Для этого гугенотам было достаточно сослаться на слова человека с непререкаемым авторитетом — на самого Кальвина: «Всякая власть от Бога. Нужно повиноваться государям, даже неверным и язычникам, ибо они помазанники Божьи».

Если никто не сказал ни слова в защиту Генриха III, то Морней с присущим ему красноречием взялся защищать своего короля. Как единственный наследник короны, только Генрих Бурбонский способен спасти государство. Королевство уже является его собственностью, он готов приложить все свои силы, чтобы {255} сохранить или восстановить традиционные монархические ценности. И что бы там ни говорили о ереси, Генрих — христианский принц, остальное — всего лишь разногласия, которые касаются теологов. «Предвыборная кампания» началась четырьмя манифестами, выпущенными в один и тот же день в Монтобане.

В них Генрих упрекал духовенство в поддержке Лиги и в подстрекательстве мятежников и честолюбцев, губящих бедный невинный народ. Дворянству он напоминал, что оно по рождению причастно к делам государства и должно хранить силы для отпора чужеземцам, которые рвутся им управлять. Третьему сословию он обещал мир и спокойствие. Агитаторы, разосланные по городам и весям, обещали устранить злоупотребления, уменьшить налоги, вернуть золотой век Людовика XII, отца народа. «Молитесь Богу, господа, чтобы он своим судом отличил тех, кто хочет счастья или несчастья этого государства, бедствия или общественного процветания...»

Наконец, к городу Парижу обратился Морней, потому что «он — зеркало королевства», и настаивал на необходимости национального единения против итальянцев королевы-матери, разоряющих страну, против кровожадных Лотарингцев с их непомерными претензиями, против ненавистных испанцев и их интриг. А вокруг кого должно происходить это единение настоящих французов? Вокруг Генриха Наваррского, французского, христианского принца.

Имея такую поддержку, Генрих заговорил властным, покровительственным тоном, подобающим его новой роли. В апреле он пишет наместнику провинции Ниверне, который ему не подчинялся: «Меня {256} уведомили, что вы обходитесь с такой умеренностью и мягкостью с подданными моего сеньора, короля как одной, так и другой религии, что я решил написать вам это письмо, чтобы засвидетельствовать свое удовлетворение». Старейшины гугенотской партии одобряли такое поведение. Ле Ну пишет Морнею из Женевы: «Наш король становится все более добродетельным и богобоязненным... Будьте для него Сенекой и Бурром в одном лице, чтобы мы увидели в нем Тита. Но боюсь, что прежде ему следует в некоторых делах сыграть Цезаря».

Возвращение в Сентонж

И действительно, пришло время изобразить цезаря и надеть пуленепробиваемую кирасу, шлем, наручи и латные рукавицы, за которые он заплатил своему оружейнику 106 ливров. Маршал Матиньон продемонстрировал в Гиени достойную похвалы выжидательную политику: он не соединился с Майенном после неудачи Конде, не воспрепятствовал Тюренну взять в ноябре 1585 г. Туль. Однако для приличия следовало угодить лигистам, возмущавшимся этими проволочками, и он перешел Гаронну и приблизился к Нераку. Генрих находился там с 350 кавалеристами и 2000 аркебузиров, он позволил маршалу беспрепятственно расставить войско в полях и виноградниках по обеим сторонам дороги, потом приказал части всадников и аркебузиров осторожно пробраться в оборонительный ров у стен города, тогда как сам он во главе 40 солдат выскочил на передовую линию для отвлекающего маневра. Но Матиньон не вчера родился, он разделил войско, чтобы {257} окружить неприятеля, дал королю Наваррскому погеройствовать под выстрелами аркебуз, потом удалился. Генрих догнал его, когда тот осаждал Касте-ан-Дорт, и вынудил в беспорядке отступить.

Закончив эту молниеносную операцию, Генрих оставил войска и помчался в Беарн. Рони и д'Обинье преисполнились праведным негодованием. Он проделал это только для того, чтобы увидеть Коризанду, а ведь Майенн-то уже приближается! Но Генрих знал, что делает: «Господин де Майенн не настолько неучтив, чтобы помешать мне прогуляться по Гиени». Майенн никогда не торопился. Кроме того, Беарнец не очень рассчитывал на свою маленькую армию, готовую разойтись после первого же сражения. Наконец, его присутствие было необходимо в Беарне, где Лига завоевывала позиции. Нужно было также укрепить обороноспособность крепости. Екатерина Бурбонская и Коризанда для большей безопасности укрылись в крепости Наварранкс. Генрих укрепил По и Совтерр, произвел смотр своей артиллерии и запасов пороха и, оседлав коня, помчался на Север.

При выезде из Беарна враги расставили ему ловушку, которая едва не стала для него роковой. Католики призвали к мятежу, когда он 12 марта во весь опор скакал через город. 14 марта он был в Нераке*) и оценил масштабы надвигающейся опасности. Матиньон не спешил его атаковать, но подоспевший Майенн не собирался его щадить. Обе королевские армии соединились в Бордо и заняли берега Гаронны. «Они обложили меня, как зверя, и думают завлечь в свои сети. Но я хочу проскользнуть меж ними, даже если придется сделать это ползком». Подобные наспех набросанные {258} записки он рассылал друзьям, чтобы призвать их на помощь.

Объявив, что едет в Лектур, на Юго-Запад, он прорвался на Северо-Восток с сотней кавалеристов и сотней аркебузиров и свернул на Дамазан. Потом оставил свой отряд, взяв с собой только 20 дворян и 20 своих личных гвардейцев, и прошмыгнул по проселочным дорогам, где он неоднократно охотился. Три часа сна в Комоне, потом ночная переправа через Гаронну и стремительная скачка через вражеские кордоны до Марманда. Утром 17 марта он был в Сен-Фуа, где к нему присоединилась его свита. Он был спасен.

Правда, среди его врагов не было согласия. Осторожный Матиньон отказался участвовать в общей кампании с Майенном, который только и грезил, что о победах. Его не получавшее жалованье и ненавидимое населением войско было неспособно к крупномасштабным операциям. Волоча из города в город несколько пушек, он взял Касте, Сент-Базей и Кастильон, жалкие «хибарки», где он поживился «парой голодных крыс и летучих мышей». Между тем Генрих продолжал бегство на Север. 2 апреля он прибыл в Бержерак, оттуда поскакал в Сентонж, так как пришло время перенести войну во Францию его врагов, «в их утробу», выйти из Гиени, где он оставил Тюренна, восстановить силы в Ла Рошели и двинуться к Луаре. Конде после бегства вернулся в Сентонж с небольшим английским флотом, но его кузен не собирался доверять ему руководство операциями. Принц доказал, что не был хорошим стратегом.

Генрих III, чтобы ответить на нарекания лигистов, согласился начать новое наступление. Были сформированы {259} три армии, две из них поручены его миньонам, «герцогам». Жуайез в июне вышел в направлении Лангедока, а д'Эпернон — Прованса. Третья, самая большая, королевская армия под командованием маршала Бирона имела задачу занять Сентонж.

Прибыв 2 июня в Ла Рошель, Генрих обнаружил, что гугеноты разошлись во мнениях по поводу дальнейших действий. Неприятель угрожал крепости Маран в северной части города. Изолированный остров среди онисских болот, она была одновременно и защитой и угрозой для ларошельцев. Они хотели разрушить цитадель, чтобы она не стала опорным пунктом для врага, но местная знать, боявшаяся ответных разрушений королевскими войсками ее замков, воспротивилась этому плану. Столкнулись две концепции ведения войны: с одной стороны, защита города, в которой была заинтересована республиканская община, с другой — война замков, соблюдавшая интересы дворянства. Но времени для размышлений не было, так как приближался Бирон. Генрих отправился в крепость Маран и усилил ее средства защиты. Поскольку ларошельцы не торопились с подкреплением, он ввел туда войска, завез продовольствие и поднял боевой дух жителей. Похоже, король Наваррский в первый раз заинтересовался тактикой защиты крепости, чертежами ее оборонительных сооружений, бастионов и рвов. Рони проявил там свои инженерные знания. Из Ла Рошели привезли на повозке большую кулеврину, фамильярно прозванную «Пугало для Майенна», она хорошо сослужила свою службу. Когда 10 июля маршал появился перед крепостью, он сразу же натолкнулся на яростное сопротивление ее защитников. Целый месяц его голодная, больная {260} и искусанная комарами армия истощала силы в безуспешной осаде. В довершение всего Генрих перехватил обоз с 5000–6000 ливрами жалованья для солдат. После этого Бирон вынужден был подписать перемирие.

Во время осады Марана Генрих не забывал Коризанду. Это не значит, что он был ей верен, но стоит ли требовать от него невозможного? В Ла Рошели он ухаживал за дочерью адвоката, Эстер Эмбер, которая вскоре забеременела, но Коризанда оставалась его единственной надежной подругой: «Я ни на минуту не забываю о своем малыше». Она была также полезным информатором. Благодаря ее сообщениям о положении в Беарне Генрих мог руководить деятельностью своей сестры Екатерины.

В Париже общественность все больше приходила в негодование. Военные действия не приносили никаких результатов, короля обвиняли в сговоре с гугенотами. Гиз провел в столице три месяца, чтобы уяснить настроение жителей, и 26 апреля он вырвал у короля приказ продать собственность гугенотов для финансирования войск, но этого оказалось недостаточно, и король прибегнул к продаже новых должностей, специально созданных по этому случаю. Регистрация «налоговых эдиктов» вызвала неудовольствие Парламента, после чего измученный Генрих III покинул столицу под тем предлогом, что в Лионе ему будет удобнее следить за военными операциями герцогов.

Первый результат был не блестящим. Жуайез встретил в Жеводане неожиданное сопротивление. В отместку он захватил несколько крепостей, которые его солдаты разграбили и подожгли, тогда как {261} гугеноты, в свою очередь, взяли Сен-Пон и Лодев. Что касается Майенна, то он не смог скрыть своего разочарования. В своих мемуарах «Путешествие по Гиени», дающих несколько приукрашенную версию событий, он пытается объяснить свою неудачу эгоистическим поведением Матиньона и беспечностью Генриха III.

Понимая, что ему не устоять против королевских войск, Генрих решил обратиться к загранице. Он знал, как французы ненавидят немецких рейтаров, вооруженных пистолетами, и еще больше оснащенных холодным оружием ландскехтов, опустошавших страну и отбиравших все подчистую: урожай, скот, сельскохозяйственные орудия. Но он также знал, что без их помощи он не выстоит. «Торопитесь, торопитесь, торопитесь, — нетерпеливо пишет он Сегюру, вербовавшего наемников в Саксонии, — преодолейте все трудности, промедление нас погубит».

На восточной границе герцог Гиз готовился преградить путь наемникам, он укрепил свои позиции, отобрав у своего союзника, герцога Бульонского, города Рояруа и Рокур. Герцог Омальский взял Доллан, Ле Кротуа и попытался захватить Булонь, чей порт мог послужить базой для Армады. Собравшиеся в аббатстве Уркам лигистские принцы сплотили свои ряды вокруг кардинала Гиза и решили, если понадобится, не повиноваться Генриху III.

Новая игра королевы-матери

Возникшие обстоятельства внушили Екатерине Медичи страх перед лигистами и желание договориться с зятем. Из Шенонсо, куда она отправилась, чтобы {262} быть к нему ближе, королева-мать сделала ему кое-какие авансы. Он же хорошо знал, что королевская казна пуста, что Генрих III не сможет вести войну в одиночку, что вся страна страдает от голода из-за неурожайного лета. «Почти по всей Франции, — писал Л'Этуаль, — умирающие с голоду люди ходят группами по полям, собирают недозревшие колосья и тут же жуют их, чтобы хоть как-то утолить голод». Толпы нищих наводнили улицы Парижа. Учитывая все это, хоть Генрих и согласился 10 августа на переговоры, он не спешил их начинать, не найдя, кроме того, в предложениях Екатерины «никаких признаков доброй воли».

Решив преодолеть все препятствия. Екатерина пустилась в путь, несмотря на нездоровье и небезопасные дороги, и проникла в самое сердце протестантской страны, слезно увещевая зятя: «Я прошу вас не терзать меня проволочками и доказать, что вы испытываете желание меня видеть, как неоднократно говорили нашим посланцам». Она назначила встречу в Сен-Межсане и прождала его там две недели. «Он издевается надо мной». Генрих с превеликим удовольствием заставлял ее томиться, он мстил за свою мать. Наконец он согласился встретиться с ней в замке Сен-Брис. Он прибыл туда первым вместе с Конде и Ла Тремуйлем. Приехавшая вскоре старая дама заигрывает с ним, обнимает, щекочет своими толстыми пальцами. Может, она пытается нащупать, носит ли он под камзолом кольчугу? Генрих расстегивает камзол и показывает ей свою незащищенную грудь: «Мадам, это не в моих правилах».

Последующий за этим мольеровский диалог был не менее пикантным: «Ну что, сын мой, давайте {263} договоримся». — «За мной дело не станет, это как раз то, чего я желаю». — «Сначала скажите, каковы же ваши желания?» — «Мои желания, мадам, это желания Ваших Величеств». — «Оставим эти церемонии, скажите напрямую, чего вы просите». — «Мадам, я ничего не прошу и прибыл сюда только для того, чтобы получить ваши распоряжения». — «Нет, все же признайтесь без околичностей». — «Мадам, мне не в чем признаваться». Тогда Екатерина прибегает к колкостям, пытаясь его разозлить, потом снова обхаживает, журит, повествует о своих тяготах и огорчениях. «Мадам, эти тяготы вам нравятся и питают вас. Без них вы бы долго не прожили». — «В конце концов, наступил момент истины. Вы думали заполучить рейтаров, а у вас их нет», — сказала она ему. «Мадам, я здесь не для того, чтобы узнать об этом от вас». В заключение они договорились только о коротком перемирии, срок которого истекал через несколько дней, 6 января 1587 г.

Во всем этом нет ничего удивительного, так как, судя по переписке Екатерины и Генриха III, ни он, ни она не собирались идти на уступки. У старой сводни оставался единственный козырь, ее внучка, Кристина Лотарингская. Во время своего пребывания в Оверни Маргарита дала волю своему необузданному темпераменту. Недавно узнали, что в Юссоне она соблазнила своего тюремщика, приставленного к ней братом. Ее безнравственное поведение стало общеизвестным. Учитывая это, можно было расторгнуть брак короля Наваррского и женить его на Кристине. Генрих III воспротивился плану матери, он чтил брачные узы больше, чем сестра: «Я хочу, — писал он, — чтобы ее поместили в таком месте, где {264} муж мог бы ее видеть, когда захочет, чтобы попытаться завести детей». Главное заинтересованное лицо, по-видимому, и не подозревало ни об одном из этих прожектов, и с 18 декабря страсти начали накаляться. Екатерина глумилась над ним. «Сир, — сказал ему герцог Омальский, — вы только думаете, что вы вождь гугенотов. Ваша власть зависит от старейшин Ла Рошели, и без их распоряжения вам не получить ни одного денье». Д'Обинье передал нам его ответ: «Мы не занимаемся денежными делами, ибо среди нас нет итальянцев (сам герцог был из итальянского дома Гонзагов). Я делаю в Ла Рошели все, что хочу, а хочу я только то, что должен».

Гугенотам не терпелось взяться за оружие, они даже попытались захватить королеву-мать в надежде получить за нее большой выкуп. Из Ла Рошели, несмотря на сильный шторм, Генрих отплыл в Тальмон и взял город за четыре дня, потом занял несколько других городов. «Я две недели не спал в постели», после того как рисковал жизнью на передовой и собственноручно рыл траншеи. Он отослал Тюренна в Гасконь и со дня на день ждал немцев. Пришло время направиться к Луаре, но прежде он снова обратился ко всей стране (14 июля 1578 г.) с заявлением. Напомнив о том, что он смог одержать верх над четырьмя или пятью посланными против него армиями, он объявил о своем намерении освободить Францию от тирании Гизов и восстановить власть короля. Но прежде всего нужно было в этом убедить самого короля. Однако Генрих III был еще не готов порвать ради него с Лигой.

Глава третья.
Кутра.
1537—1588

Когда королева-мать 26 марта 1587 года вернулась в Париж, обстановка там была очень тревожной. Ее сына час от часу все больше ненавидели и позорили, а священники продолжали неистовствовать. Провал переговоров в Сен-Брисе показал бессилие короля победить гугенотов как оружием, так и дипломатией. Он — бездарный человек или изменник. Склонились к первой гипотезе. Несмотря на свою католическую веру, которая была его единственным козырем, Генрих III был самым заурядным тираном, учитывая его сумасбродство и расточительность, слабости и эротические аномалии. Штаб Лиги, состоявший в большинстве из юристов второго эшелона, мечтавших добиться политической власти, с легкостью настроил против короля нищую и голодную парижскую чернь. В ее глазах он был своевольным властителем, сборщиком ненавистных налогов и поборником ереси. {266}

Политическая обстановка

Мнения в Счетной Палате и Парламенте разделились. Многие советники склонялись в пользу Лиги, которая казалась им единственно способной реформировать государство в соответствии с династическими или, скорее, олигархическими нормами, к каковым эти судейские давно уже стремились, но уличные беспорядки, кровожадность черни и неистовство проповедников возмущали самых знатных и зажиточных членов Парламента, склонных поддерживать власть и заведенный порядок. Пьер де Л'Этуаль и Жан-Огюст де Ту принадлежали к этой группе, верной монархии, несмотря на слабость короля, и именно их глазами мы видим это движение или, скорее, «эту революцию». У короля еще были союзники среди городских властей, хотя они не одобряли фискальной политики, разоряющей средний класс.

В королевском окружении тоже не было единства. Жуайез, в то время самый любимый из его миньонов, из личных амбиций склонялся в пользу Лиги. Вилльруа, один из главных министров, как и королева-мать, выступал за координацию усилий короля и Лиги. Другие, как, например, маркиз д'О, хотели держать короля в стороне от схватки, чтобы не нарушить ход придворных развлечений. Д'Эпернон не нападал на Бурбонов и советовал помириться с королем Наваррским. Если верить мемуарам маршала де Таванна, гугеноты даже пытались договориться с Гизами через Ла Ну, чтобы совместно выступить против Генриха III, но безуспешно. Генрих Гиз контролировал {267} часть территорий собственными силами. Агенты Лиги создавали в городах Севера местные комитеты. Гиз осадил Седан и Жамез, крепости, принадлежавшие герцогу Бульонскому, где укрепились пикардийские, лотарингские и шампанские гугеноты. Он не шел ни на какие сделки ни с королевой-матерью, ни с Генрихом III. Впрочем, было некогда спорить, так как приближались вражеские армии. Немцы сосредоточились на границе, а король Наваррский приближался к Луаре. С какой же стати защитник католической партии согласится ослабить свое положение только ради того, чтоб угодить королю? Он считал своей задачей остановить нашествие рейтаров и с этой целью сосредоточил свои войска в Шомонан-Бассиньи. Генрих III руководствовался другой логикой, логикой Макиавелли: использовать своих противников друг против друга. Гиз, как он думал, не выйдет невредимым из столкновения с немцами и швейцарцами. Лигист Жуайез отправится прощупать Беарнца. Что касается его самого, то он оставит за собой основную армию, ту, что стояла на Луаре. Как знать, быть может, судьба уготовит ему роль третейского судьи и в любом случае он останется недалеко от столицы, брожение которой его не на шутку тревожило.

Жуайез в Пуату

Жуайез знал, что благосклонность короля идет на убыль, и теперь тот предпочитает ему д'Эпернона. Он решил добиться признательности Генриха III другими средствами. Почему бы ему не стать во главе Лиги? Правда, для этого требовалась воинская {268} слава, но ее могла принести ему начинающаяся война. Он набрал четыре полка аркебузиров, всего 6000 человек, и 24 эскадрона кавалеристов, всего 2000. Сконцентрировав свое войско в Сомюре, в конце июня 1578 г. он двинулся в Пуату. Узнав об этом, его противник заранее насмехался над подвигами, которых можно было ожидать от этого надушенного франта, мишени всех скабрезных шуток, бичующих противоестественные наклонности короля и его друзей. Однако Генрих знал, что на поле битвы он не сможет без поддержки извне противостоять королевской армии.

Тогда он освободил перед Жуайезом пространство, оставив города, не имеющие стратегического значения, а самые важные обеспечив продовольствием, порохом и другими припасами, после чего заперся в Ла Рошели, «спрятавшись там, как в скорлупе». Жуайез стремился к эффектным действиям. Он вел войну с умышленной жестокостью, подвергал полному уничтожению целые гарнизоны, например, в Ла-Мотт-Сент-Элуа, где побежденные были буквально разрезаны на куски победителями, чтобы те «испытали остроту своих шпаг». Провинция Пуату была завоевана за месяц, но армия быстро устала. Ее ослабили болезни и дезертирство. Кроме того, Жуайеза беспокоили известия из Парижа, звезда герцога д'Эпернона неуклонно восходила. Оставив войско на Жана де Бомануара де Лавардена с поручением вести его в Турень, 15 августа он спешно отбыл в Париж.

24 августа Генрих вышел из своего ларошельского убежища. Несмотря на осторожные советы своего окружения, он бросился в погоню за королевской армией и догнав, изматывал ее партизанскими налетами {269} своего мобильного войска в составе 200 кавалеристов и 300 аркебузиров. Лаварден, чтобы дать отдых солдатам, заперся в Ла-Э-Декарте, откуда Генрих не смог его выкурить за неимением артиллерии, но все же вернул за две недели Пуату и приблизился к Луаре.

В это время Генрих III покинул столицу под недремлющим оком своей матери и отбыл в Этамп, где д'Эпернон должен был принять командование 24-тысячной южной армией. Жуайез получил разрешение набрать вторую армию, чтобы продолжить прерванное наступление в Пуату, и уехал в Тур ожидать подкрепления, которое вел к нему Меркер. Король Наваррский использовал эту короткую передышку, чтобы найти новых сильных союзников в лице своих кузенов, католических Бурбонов. С некоторых пор он старался привлечь их в свой лагерь, чтобы создать династический фронт против Гизов, алкавших «гибели Бурбонов». Ему это удалось. Оба принца покинули двор и прибыли в замок Боннетабль, находившийся недалеко от западного фронта. Старший, Франсуа Бурбон, принц де Конти, был заика, да и глуповат, но зато он был старшим в своей ветви. Когда Иоганн Казимир потребовал принца крови для командования армией, которую он набрал в Германии, Генрих назначил Конти. Второй, Карл Бурбон, граф де Суассон, был сыном от второго брака покойного принца Конде. «Это благородный принц, — писал Морней Уолсингему, — что бы вам о нем ни говорили, и наша железная дисциплина пойдет ему на пользу». Суассон собрал вокруг себя дворян из Мена, Анжу и Нормандии и пошел на соединение с королем Наваррским. {270}

С 200 кавалеристами и конными аркебузирами Тюренн был послан ему навстречу. Он атаковал арьергард Меркера и разграбил их снаряжение, потом продвинулся до Люда и Ла Флеша, чтобы взять там новых волонтеров, 300 дворян и 1000 аркебузиров. Узнав об этом, Жуайез решил преградить ему путь с войсками Меркера и остатками своей первой армии, но пока они объединялись, Тюренн и Суассон успели дойти до Монсоро. Когда Жуайез наконец добрался до Сомюра, он узнал, что враг переправился через Луару, и заметил вдали арьергард гугенотов, идущий по дороге на Луден.

Битва при Кутра

Собрав все свои войска, Жуайез начал преследовать гугенотов кратчайшим путем, чтобы преградить им дорогу еще до Дордони. По пути к нему присоединились королевские полки, подошедшие из Бруажа и Ниора. Объединившиеся армии направились в район Гитра и Кутра, чтобы напасть на гугенотов на трудной переправе. 17 октября Жуайез был в Шале, на следующий день — в Ла Рош-Шале. Король Наваррский находился совсем рядом, за притоком реки Иль. Генрих понимал, что сражение неизбежно. Он созвал дворян из Пуату, Сентонжа и Ангулема и попросил сопроводить его только до переправы через Иль.

Узнав, что Беарнец собирается переправиться на следующий день к Кутра, Жуайез приказал своей кавалерии на заре приблизиться к городу. Там он осведомился о короле Наваррском и его войсках, но никто о нем ничего не слышан. Опасаясь, что подошел {271} раньше времени и упустил противника, который, возможно, сейчас переправляется через Дордонь, он вернулся в Ла Рош-Шале и отдал необдуманный приказ войскам рассредоточиться по городам. В это время, находясь в таком же неведении, как и противник, Генрих Наваррский начал переправу на уровне Кутра. Жуайеза немедленно предупредили, но из-за этой задержки была упущена возможность остановить гугенотов за Дордонью, и Беарнец первым подошел к Кутра. Можно понять досаду Жуайеза и его решение немедленно атаковать, даже находясь в невыгодном положении, чтобы не дать врагу продвинуться дальше.

Генрих также находился на сомнительно благоприятных позициях — он был прижат к слиянию Иль и Дордони, отрезавшей ему путь к отступлению, и он уже накануне переправил свою артиллерию на другой берег. Тем не менее он решил принять сражение и приказал переправить назад пушки.

Кутра — это его первое настоящее сражение. До сих пор он осмеливался только на небольшие столкновения и брал города внезапным штурмом. Прибытие Жуайеза заставило его проявить свой талант на более высоком уровне. Известно, что были высказаны разные суждения о полководческих способностях Беарнца. Историк Мишле писал: «Мы считаем несправедливыми слова Наполеона, который называл его “мой храбрый кавалерийский капитан”. Мы считаем также слишком суровыми слова принца Пармского: “Я думал, что это король, но это всего лишь кавалерист””. Историк из чувства патриотизма высказывает более благоприятное суждение: «Во Франции все импульсивно!» Сказано не в бровь, а в глаз. {272} По сравнению с принцем Пармским, величайшим полководцем своего времени, король Наваррский, конечно, всего лишь посредственный тактик. Никакого стратегического решения, никакого глубоко продуманного плана, никакого гениального озарения, чтобы внезапно потеснить противника, окружить его, наголову разбить или упорно преследовать. Генрих не мыслит стратегически, он моментально реагирует на сложившуюся ситуацию, и именно в этом заключается его талант. Когда он считает, что нужно сражаться, тогда обостряются все его чувства, безупречная наблюдательность и проницательность. Оценить на глаз местность, молниеносно использовать благоприятные обстоятельства и застать врасплох — вот что он делает в совершенстве. Юношеский пыл и личная храбрость, когда он силой примера вел за собой свои эскадроны, позволяли потом с успехом использовать ситуацию. Воистину он был настоящим воином.

Ночь прошла в размещении армии на небольшой равнине диаметром в 600-700 шагов, которая простиралась на восток от города Кутра. Армия стояла спиной к деревне. Слева от нее был ручей и песчаный пригорок, где разместилась артиллерия, справа — охотничьи угодья, примыкающие к замку маршала де Сент-Андре и пересеченные небольшой ложбиной, где затаились аркебузиры. Были использованы малейшие неровности местности. Армия развернулась сомкнутым строем. В центре, на холме, полукругом стояла пехота, на левом фланге — три кавалерийских эскадрона под командованием Беарнца, Конде и Ла Тремуйя, на правом фланге — эскадроны Тюренна. Между эскадронами рассредоточились аркебузиры. {273}

Жуайез появился в 7 часов утра. Противостоящие силы были примерно одинаковы: 4000-5000 пехотинцев с обеих сторон, 1200-1500 кавалеристов у гугенотов, 1500-1800 у католиков. Гугеноты были опытными воинами, однородной массой серых кирас под колетами из буйволиной кожи. Вокруг Жуайеза, наоборот, находился цвет золотой придворной молодежи, блестящие и храбрые дворяне, изнывающие от нетерпения обрушиться на еретиков, но без военного опыта, одетые, словно на увеселительную прогулку, в бархатные плащи и шелковые шарфы, в шляпах с султанами из разноцветных перьев, вооруженные клинками с насечкой. Их армия разместилась у подножья склона; неумело дислоцированная артиллерия вскоре продемонстрировала свою неэффективность и была перемещена в ходе сражения. Сосредоточенная на двух флангах пехота не имела прикрытия. Что касается тяжелой кавалерии, которую Жуайез вооружил копьями, то она должна была перемежать ряды пехотинцев. Сражение развертывалось быстро. Поистине библейский пролог воздействовал на души воинов. Генрих предусмотрел этот сценарий, который напоминал о великих мгновениях избранного народа. Он обратился к своим кузенам Конде и Суассону, в первый раз идущим с ним в бой: «Помните, что в вас течет кровь Бурбонов! И с нами Бог! Я покажу вам, что я старший в роду!» Конде ответил: «А мы проявим себя доблестными младшими!» С небольшой речью он обратился к солдатам и попросил для них благословения Всевышнего. Потом пасторы прочли молитву. После чего армия по просьбе Агриппы д'Обинье запела 117-й псалом: «Славьте Господа, ибо Он благ, ибо вовеки милость Его». Казалось, вернулось время крестовых {274} походов. Католики не поняли этого благочестивого порыва. «Черт возьми! Эти трусы дрожат от страха, они исповедуются!» «Господа, — ответил старый сеньор де Во, — когда у гугенотов такие лица, это не к добру».

Вскоре загремели орудия гугенотов, внося смятение в ряды королевской кавалерии, которую Лаварден увлек за собой в атаку. Ему удалось прорваться через эскадрон Ла Тремуйя и пройти сквозь пехотинцев. В это же время Монтиньон потеснил эскадрон Тюренна. Жуайез решил, что победа уже обеспечена и вступил в бой со своими ротами, но достигнув подножья холма, натолкнулся на вражескую кавалерию и подставил свой фланг под обстрел аркебузиров, размещенных на дороге. Тогда пришли в движение эскадроны трех Бурбонов, вызвав беспорядочное бегство первых королевских рот. Жуайез попытался их остановить, бросившись наперерез бегущим. Стесненные своими большими копьями и выбитые из седел кавалеристы вступили в рукопашный бой, в котором участвовали Тюренн, Конде, а вскоре и сам Генрих, водрузивший на шлем султан из белых перьев: «Расступитесь, не мешайте мне, я хочу, чтобы меня увидели в деле». Схватив какого-то солдата, он крикнул ему: «Сдавайся, филистимлянин!»

Для Жуайеза все было потеряно, он кинулся в самую гущу сражения и погиб. Гугеноты одержали победу за два часа, беспорядочно отступающая королевская армия оставила на поле брани около 2000 погибших. Гугеноты, по словам Морнея, потеряли двух дворян, но «не очень знатных» и примерно 30 солдат. Для французского дворянства это был второй Азенкур, — в битве у Кутра полегло более 300 его сынов. {275}

Вернувшись в Кутра, Генрих застал заполненный пленными замок. Войдя в зал, он увидел на столе тело Жуайеза, к которому молча один за другим подходили его соратники. В комнате наверху, куда Беарнец велел принести обед, его окружила толпа, и пастор Шандье не упустил случая произнести патетическую речь: «Счастлив принц, у ног которого лежат его униженные враги, который видит вокруг своего стола плененных, а в своей комнате — знамена врагов, и который в счастье сохраняет такое же спокойствие, как и в невзгодах».

В католическом лагере узнали о сражении при Кутра по слухам. Сначала решили, что речь идет о небольшом столкновении, но вскоре известие о гибели Жуайеза повергло всех в оцепенение. Удивительным было также и то, что победоносная гугенотская армия не давала о себе знать после события, и распространился слух, что Генрих тоже убит. На самом деле победа удивила в первую очередь самого победителя, и он не знал, что с ней делать. Многочисленные мемуары, написанные его окружением, отражают эту растерянность. По рассказу Морнея, собравшийся сразу же Совет высказал мнение, что после такого усилия необходима небольшая передышка, которую нужно использовать для реорганизации армии в Гаскони с помощью Конде и Монморанси. Причина решения о временном прекращении военных действий понятна. Во-первых, кавалерия потеряла много лошадей, требовалось пополнить конский состав, а также заменить поврежденное обмундирование и оружие. Во-вторых, дворяне Пуату, собравшиеся для битвы, сразу же после нее разъехались по своим замкам. Но была и более глубокая причина: {276} обострились разногласия между Генрихом и Конде. Конде хотел немедленно отправиться к Луаре, чтобы взять Сегюр. Он покинул со своими войсками лагерь, на некоторое время остановился в Ангумуа, напрасно ожидая Монморанси, потом отправился на предполагаемую встречу с рейтарами. Между тем здоровье принца ухудшилось. Частично его войско разбрелось, и он вынужден был остановиться в Сенте, где слег в постель. Встреча с рейтарами не состоялась.

Тем временем его кузен 22 октября вечером отправился в путь с 500 всадниками, но не на Север, а в Беарн. 9 ноября он был в Наварранксе, где встретил свою сестру и Коризанду. Он прибыл с трофеями Кутра и положил к ногам своей возлюбленной 22 знамени и столько же вымпелов, открыв новую главу из «Амадиса». Однако их любовь уже утратила былой пыл. В тридцать четыре года Генрих преждевременно поседел, щеки его впали. Коризанда расплылась и лишилась былого очарования. Эстер Эмбер из Ла Рошели вот уже два года получала средства из бюджета Беарнца как его официальная любовница. Генрих провел в Наварренксе только одну ночь и уехал на свою любимую псовую охоту. Коризанда ждала его в своем замке Ажетмо, куда он заехал 3 декабря. Это было их последнее свидание. Король Наваррский отправился в Мон-де-Марсан, пообещав скоро вернуться. Но он уже никогда не вернется.

Глава Бурбонского дома приехал в Наварранкс не один, он привез с собой своего кузена Шарля де Суассона, тоже овеянного славой Кутра. Созревшая в безбрачии Екатерина повидала дюжину претендентов на ее руку всех возрастов, национальностей и {277} религий, их предлагал ей брат, несмотря на последнюю волю Жанны д'Альбре выдать ее замуж только за протестантского принца. Но все они были ей в равной степени антипатичны. Появление этого высокого, стройного, элегантного и утонченного молодого человека глубоко ее взволновало. Естественно, начался роман, с молчаливого согласия Генриха и Коризанды. Будущее Екатерины казалось безоблачным и счастливым.

Смерть принца Конде

Пришло известие о скоропостижной кончине принца Конде. После крушения своих планов больной принц остановился в Сенте, вероятно, полностью не оправившись от раны копьем в живот, полученной в битве при Кутра. После двухмесячного отдыха он вместе с женой, приехавшей ухаживать за ним, вернулся в Сен-Жан-д'Анжели. Принц посчитал себя здоровым и снова начал ездить верхом. 3 марта во время игры в кольца у него открылась сильная рвота, и через два дня он умер. Ему было тридцать пять лет. Морней сообщил своему государю роковое известие в очень осторожных выражениях: «Наши сухожилия и руки порой причиняют нам боль, — сказа он ему, намекая на вражду двух кузенов, — однако это наши сухожилия и руки». Генрих перефразирует это образное выражение в своем письме протестантским церквам, заметив, что с принцем они потеряли свое второе око, он же потерял боевого товарища. Потеря была особенно тяжелой для самых истовых из гугенотов. Тело вскрыли, так как внезапная смерть {278} показалась загадочной, и подозревали отравление. Выехавший вскоре в Сентонж Генрих по дороге узнал странную новость. После смерти принца поймали пажа принцессы Конде, Шарлотты де Ла Тремуй, который собирался пересечь итальянскую границу с деньгами и драгоценностями своей госпожи. На допросе он обвинил принцессу в отравлении мужа и ухитрился сбежать. Невзирая на беременность, Шарлотта была арестована. Ее дворецкий под пытками признался, что яд был прислан из Парижа, и он думает, что его прислал д'Эпернон. Может быть, Генрих III поручил своему фавориту отправить на тот свет принца Конде с помощью его жены? Однако это было всего лишь предположение, и сомнения существуют до сих пор. Умер ли Генрих Конде от раны или перитонита, или от яда? Многие врачи обсуждали и обсуждают эти версии.

Смерть Конде потрясла весь протестантский мир. Что касается католиков, то они, разумеется, использовали растерянность и распри своих врагов. Лаварден, объединив королевские войска, осадил Маран. Генрих поспешил туда, но слишком поздно, чтобы спасти город. Тогда он удалился в Ла Рошель. Новости из Парижа были таковы, что казалось предпочтительнее занять выжидательную позицию. Агонизирующая монархия в любой момент могла рухнуть, оставив его один на один с Лигой. Год с лета 1588 по лето 1589 будет для него, и он это прекрасно понимал, решающим испытанием, «пробным камнем». {279}

Глава четвертая.
Пробный камень.
Май 1588 — август 1589

Предсказатели объявили 1588 год катастрофическим. В конце весны враждебные стихии обрушились на короля Франции. Генрих Наваррский с тревогой следил за этой неравной борьбой, понимая, что его собственная судьба связана с жизнью этого жалкого человека, в течение месяцев он лавировал, чтобы сблизиться с ним для объединения усилий. Вопреки ожиданиям, ему это удалось, но проклятие 1588 года распространилось и на 1589 год. 2 августа он останется один на один с надвигающейся грозой.

Генриха III раздражала опека Гизов. Его неловкие усилия освободиться от нее еще больше затягивали наброшенную на него сеть. Его мать с ужасом наблюдала за этой агонией. Она сделала ставку на Гизов из ненависти к своему зятю-еретику, но также и с целью укрепить семейственные узы со всем Лотарингским домом через другого своего зятя, герцога Карла, поэтому она старалась подвести базу к наследованию короны {280} его сыном, а ее внуком, маркизом де Пон-а-Муссоном. Однако ее не переставало волновать неповиновение Гизов. В начале 1588 г. Гизы провели в Нанси тайные совещания с руководителями движения. Чтобы удовлетворить желания Филиппа II, который готовился дать приказ к отплытию Армады, они подали сигнал к общему наступлению против сил Реформации. Генриха III вынудили принять ряд мер, которые ему претили: признание Лиги, предоставление лигистам командных постов и укреплений, опала д'Эпернона, утверждение решений Трентского собора, продажа собственности протестантов, казнь пленных. На экю испанского короля принцы начали вооружать своих сторонников в Париже и его окрестностях.

Парижские баррикады

С одобрения герцога Гиза парижская Лига создала структуру, более пригодную для ее повсеместного распространения. Тайный Совет был расширен до двенадцати членов, а город разделен на пять округов (левый берег, Сите и три округа на правом берегу), за каждым из которых надзирал полковник при поддержке капитанов, обеспечивавших кадрами вооруженные силы. Список людей, готовых к восстанию, насчитывал 20000-25000 человек.

4 апреля было решено схватить и убить д'Эпернона, потом идти на Лувр. Информатор Пулен поставил в известность короля, он же разоблачил и второй заговор, организованный сестрой Гиза, герцогиней де Монпансье. Генрих III приказал укрепить Лувр и расставить в предместьях швейцарские полки. Он дал небольшую армию д'Эпернону, чтобы тот контролировал {281} Нормандию, а если будет нужно, спешно вернулся в Париж. Приняв эти меры предосторожности, король отбыл молиться в Венсенн. В Суассон к Меченому отправился Белльевр, чтобы от имени короля отговорить его показываться в столице. Королева-мать, все еще не оставлявшая надежды на примирение, вручила Белльевру послание противоположного содержания. Генрих Гиз послушался Екатерину. 9 мая он был в Париже.

Увидев входящего в Лувр Генриха Гиза, король впал в бешенство. Встреча грозила закончиться кровью, но благодаря увещеваниям королевы-матери, Гиз вышел из дворца целым и невредимым. Сопровождаемый толпой, он с триумфом прошествовал в свой особняк на улице Маре. Следующие два дня герцог неоднократно беседовал с Екатериной Медичи. Генрих III использовал это время, чтобы ввести в Париж швейцарские войска и французских гвардейцев. Досадная неосторожность — одного их вида, как это часто бывало в истории парижских революций — оказалось достаточно, чтобы вызвать восстание. По призыву парижского комитета Лиги вооружились даже те, кто к ней не принадлежал. 12 мая были сооружены баррикады, разобщившие королевские войска. Следовало дать приказ к отступлению, но король мог это сделать только с помощью своего соперника. Условия герцога Гиза, которые он выдвинул королеве-материи, были категорическими: политическая власть для него и его друзей, война до победного конца против Беарнца и гугенотов. На следующий день, когда лигисты готовились осадить Лувр, а Екатерина продолжала вести переговоры, Генрих III бежал. Оседлав коней, он и несколько его {282} верных друзей галопом домчались до Сен-Клу, потом отправились в Рамбуйе, затем в Шартр. Озадаченные парижане оценили последствия восстания. Раз Генрих III бежал, значит, это они его выгнали. Революционная столица пошла против своего короля.

Генрих Наваррский узнал эту сногсшибательную новость в Сен-Жан-д'Анжели. Согласно рассказу Пьера де Л'Этуаля, Генрих какое-то время безмолвствовал, потом встал и жизнерадостным тоном воскликнул: «Беарнец покамест не у них в руках!». Событие подчеркивало неслыханную слабость короля и его трагическое одиночество. Рано или поздно ему придется прибегнуть к гугенотской партии. Поэтому Генрих с помощью Морнея начал настоящую заманивающую операцию. Господин Буассо повез Генриху III докладную записку о сложившейся ситуации. Короля следовало убедить, что у него больше нет необходимой власти, чтобы заставить замолчать партии, и если он хочет сохранить государство, то должен оставить подкупленную Испанией Лигу и опереться на короля Наваррского. Только он предан ему по зову крови.

Но король Франции еще не созрел для таких решений. Он не хотел посеять сомнения в крепости своей веры. Из Шартра он еще раз призвал принцев и всех подданных идти на еретиков и объявил о созыве Генеральных штатов, чтобы обсудить внутренние реформы для защиты католической церкви.

Беарнец не падал духом. В июне он послал эмиссара на этот раз к герцогу Неверскому, человеку умеренных взглядов. Он предложил ему самому организовать «антилигу», которая будет полезнее для государства, {283} чем существующая, и сможет повлиять на короля. Король же Наваррский, чтобы не мешать, «не станет вмешиваться». В августе третья попытка, уже с графом Суассоном. Но у графа не было оснований быть довольным своим кузеном, так как король Наваррский резко изменил к нему отношение. Может быть, анонимное письмо открыло ему глаза на тайные связи Суассона с испанским двором? Он невзлюбил этого «холодного, скрытного, осмотрительного человека, ценившего роскошь и зависящего от всякого рода условностей», короче, полную свою противоположность. В августе граф де Суассон попросил у Беарнца разрешения вернуться к Генриху III под тем предлогом, что он-де убедит его противостоять Лиге. На самом же деле он вынашивал тайную надежду заменить д'Эпернона в сердце короля, «чтобы всем управлять самому».

Когда Суассон уезжал из Сентонжа, Морней вручил ему «Сообщение королю», которое Генрих III до этого отказался читать в надежде, что граф сможет во время разговора вкратце изложить его суть. Он приложил к нему другую записку, где советовал Суассону лично обратиться к папе с призывом «спасти единство французского государства», дабы уравновесить мощь Испании, опасной для европейских монархий из-за своих непомерных притязаний. Папу, которого Морней в других обстоятельствах не побоялся назвать Антихристом, теперь пришлось смиренно умолять, чтобы он установил мир между воюющими сторонами и предал упрямцев анафеме. Что касается короля Наваррского, писал Морней, то неправильно думать, будто он отказывается обучаться догматам католической веры. Интересно, показал ли Морней этот меморандум пасторам из своего окружения? {284}

Генрих III снова не поддался этим увещеваниям. Он черпал свое вдохновение в католической религии и в принадлежности к римской церкви. Имел ли он право признать своим наследником человека, который принадлежал к протестантству и многократно отказывался от него отречься? И если само небо против, как выбрать преемника, не попав под башмак Гизов?

Гизы же не выпустили из своих когтей королевскую дичь. 15 июня — новый ультиматум: королю предлагалось набрать новые войска; одно в Пуату, на этот раз под командованием самого Гиза, — против Наваррца; второе в Дофине, под командованием Майенна, — против Ледигьера. 5 июля в Руане Генрих III дал свое согласие. 21 июля он подписал официальное признание «Святой католической Лиги», главой которой объявил себя. 22 августа постановление было одобрено Сорбонной, выступившей в роли национальной совести. Любое другое объединение запрещалось, любая клятва верности еретику аннулировалась. Только Святая Лига способна помочь королю защитить Францию. Успех католической реакции не вызывал никаких сомнений: испанская Великая Армада вышла в море. Как только Англия будет поставлена на колени, гугенотам придется либо отречься, либо исчезнуть. 17 августа король официально признал первым принцем крови старого друга своей матери, кардинала Бурбонского, однако не назвал его престолонаследником. 1 августа Гиз получил наивысшую награду после Меча коннетабля, который останется вакантным, — должность главнокомандующего королевскими войсками.

Облаченный новыми полномочиями, он вскоре уедет на западный фронт. Первая королевская армия во главе с герцогом Неверским медленно продвигалась {285} к Пуату. В Ла Рошели гугенотский штаб утвердил план завоевания Верхней Бретани и порта Сен-Назер. Если его укрепить, как Ла Рошель, то можно будет контролировать устье Луары и наложить руку на морскую и речную торговлю, что принесет огромные деньги. Король Наваррский утвердил план и поручил его исполнение Морнею, предложив ему «сменить перо на шпагу». «Я могу сделать из писца капитана», — заявил он, желая показать свою абсолютную власть над своими слугами. Наступление сначала было направлено на юг Нанта, где подошедший герцог Меркер безуспешно пытался завладеть Монтегю. Разбив одного из его командиров у Монньера, гугеноты осадили крепость Бовуар-Сюр-Мер. Опытный инженер Морней распорядился подвезти морем артиллерию из Ла Рошели и использовал метод собственного изобретения — предварительно изготовленные сборные деревянные куртины, которые соединили крюками. Это приспособление должно было послужить прикрытием при штурме крепостных стен. Король активно участвовал в осаде и был бы подстрелен, как утка на болоте, если бы его оруженосец не схватил его в охапку и не отбросил за линию огня. К несчастью, встречный ветер задержал подвоз пушек, и когда 20 октября крепость была взята после трех недель дождя, ветра и грозы, нужно было поспешно возвращаться, чтобы достойно встретить вражеское войско герцога Неверского.

Генеральные штаты в Блуа

Генеральные Штаты собрались в замке Блуа. Когда 1 сентября туда прибыл Генрих III, известия об {286} испанском флоте, вопреки всем ожиданиям, были неутешительными. Непобедимая Армада при входе в Ла Манш подверглась атаке английских моряков, которые нанесли ей большие повреждения. В то время как Александр Фарнезе и испанские войска ждали ее в Дюнкерке, покосившиеся галеоны после тяжелых потерь изменили курс и с трудом достигли Испании. Поражение вскоре превратилось в катастрофу. Англия была спасена, мечты Филиппа II рухнули. Генрих III приободрился. Не предупредив мать, он 18 сентября разогнал все правительство, которое счел слишком послушным Екатерине и Гизам. Король хотел управлять самостоятельно с помощью новых и преданных людей.

Вот в такой атмосфере, полной неожиданностей и треволнений, открылось заседание Генеральных Штатов. Речь короля удивила аудиторию своей решительностью. После похвального слова своей матери он напомнил тем, кто забыл, что он — король, и о приоритете своего монаршего долга печься об общественном благе.

Король Наваррский не знал, какую позицию занять по отношению к Генеральным Штатам. Хотя Морней был убежден в их неправомочности, так как они были созваны без консультаций с принцами крови, он посчитал необходимым напомнить выборщикам, что его король пообещал «подчиниться решению вселенского или национального собора».

В Блуа католическое большинство признало эдикт о единой религии основным законом королевства. Были удовлетворены также интересы налогоплательщиков: снижена сумма налогов и создана судебная палата, чтобы заставить плохих советчиков короля {287} вернуть награбленное. 5 ноября взялись за Беарнца, который был лишен своих прав и объявлен неправоспособным наследовать корону. Распространенный им манифест о свободе совести и требование созыва собора не понравились представителям духовенства. В коридорах замка историк де Ту встретил Монтеня, который повсюду следовал за Генрихом III начиная со дня баррикад. Бывший мэр Бордо сделал мрачные предсказания по поводу исхода конфликта между Беарнцем и Гизом, который непременно кончится смертью одного из них. «Что касается религии, — добавил он, — то это всего лишь предлог: религия не интересует ни того, ни другого. Только страх быть отвергнутым протестантами мешает королю Наваррскому вернуться к религии своих предков, а герцог не прочь стать лютеранином, если только это не повредит его интересам».

Собрание представителей протестантских церквей

Не один Генрих III имел трудности с выборным органом. Его зять тоже не был склонен соглашаться на парламентскую монархию. Однако Генрих Наваррский пообещал созвать депутатов от церквей в Ла Рошели, поэтому послал своего эмиссара Де Рео в Гасконь, Лангедок и Дофине, чтобы ускорить выборы. Собрание продолжалось с 14 ноября по 17 декабря. Депутатам было что сказать своему «защитнику», и Генрих Наваррский счел целесообразным опередить их, чтобы порох его хулителей подмок. Он «уверен, что труды его некоторыми не признаются, что {288} его действия этими же людьми осуждаются, а его намерения неправильно истолковываются». Однако он стремится к единству движения и заверяет о своей преданности делу Реформации. Но депутаты не намерены были его щадить. Один за другим они обвиняли его в желании созвать собор для улаживания религиозных распрей, в самочинных переговорах с королем, в перераспределении церковных доходов в пользу сторонников Лиги, в продаже острова Олерона Сен-Люку, бывшему фавориту Генриха III.

Самые непримиримые, особенно пастор Жан Кардези, бичевали Беарнца за его частную жизнь, за его распутство, вспоминая об обесчещенных им девушках Ла Рошели. К тому времени у Генриха родилось два внебрачных сына, один от «дамы Мартины», а другой — от Эстер Эмбер. Получивший при крещении библейское имя Гедеон, последний воспитывался как признанный бастард с положенным ему штатом слуг. Его мать в прошлом году получила на содержание 2200 экю, но несчастный Гедеон умер в ноябре 1588 г. «Я очень опечален, — писал Генрих Коризанде, — смертью моего малыша, который умер вчера. А что было бы со мной, если б умер мой законный сын? Он уже начал говорить». При изучении счетов его двора обнаружились и другие расходы, вызвавшие нарекания ларошельцев: шелковые ленты, кружевные сорочки, кольца с опалами в форме лилий, пряжка на шляпу из бриллиантов и рубинов, другая — из аметистов и жемчуга, жемчуг для его сестры, заказы на картины, содержание собак, птиц и обезьян, которые безобразничали в городских лавках и кусали лакеев... и, наконец, прискорбные карточные долги. Но, по крайней мере, эти счета скрупулезно {289} велись неподкупным и аккуратным человеком, Морнеем, который не положил в свой карман ни одного су, кроме своего скромного жалованья в 1200 экю в год. В течение четырнадцати лет он совершал чудеса, чтобы финансировать войну.

Однако главной целью собрания было уточнить в соответствии с уставом отношения церквей между собой и с их защитником. Генриха призвали также поклясться, что он положит свою жизнь для защиты партии и восстановления справедливых законов, а также, что он будет следовать решениям Совета протестантской церкви. После этого он был утвержден командующим армиями и за ним оставили право назначать судейских и финансовых чиновников, кандидатуры которых будут предлагать провинциальные протестантские советы.

В совете будет 10 советников, «неподкупных и верных», назначенных региональными собраниями, и 5 — общим собранием; кроме них, туда войдут принцы крови, пэры Франции и еще несколько авторитетных персон — Ла Ну, Тюренн, Монморанси, Ла Тремуй, Шатильон, Ледигьер. Члены Совета должны следовать за королем Наваррским в его передвижениях и заседать в его покоях по понедельникам, четвергам и субботам. Он будет вместе с ними принимать решения по делам государственного значения, по вопросам финансов, правосудия, дипломатии, войны, налогов. Общие собрания, как и национальные синоды, будут собираться каждые два года, а провинциальные собрания и синоды — каждый год. Таким образом, депутаты навязали Беарнцу настоящий конституционный режим и такие процедуры решений, что его собственные инициативы были сведены {290} до минимума. Сверх того, общее собрание оставалось высшей инстанцией.

Генрих терпеливо вынес унижения и посягательства на его личную власть. Секретный агент сообщил ему обо всем, что против него затевается, поэтому он был готов к защите, и во время сессии оставался спокойным, ни разу не вспылив. Но как только заседание закрылось, Генрих дал волю своему раздражению. Его вывели из себя судейские педанты и святоши. «Клянусь, еще одно такое собрание, и я сойду с ума. Слава Богу, все закончилось», — писал он Коризанде 22 декабря.

Расправа с Гизами

Освободившись от разглагольствований, Генрих вскочил в седло и поскакал в Сен-Жан-д'Анжели к своим войскам. Герцог Неверский его не ждал — в ноябре он взял Молеон и Монтегю, осадил Ла Гарнаш. Пришла пора скрестить шпаги... но вдруг всех ошеломило невероятное известие из Блуа. Выведенный из терпения, Генрих III 22 декабря приказал убить герцога Гиза, а 23 декабря — его брата, кардинала. Он поручил убийство своим верным телохранителям, так называемому отряду «Сорок пять». «Наконец я — король!» — воскликнул он. Папский нунций и испанский посол в растерянности не знали, что сказать. Ошарашенные депутаты Генеральных Штатов, сбавив гонор, послушно продолжали заседания до 16 января. Вся лигистская парижская депутация была арестована: три члена незаконно избранной «новой коммуны», старшина купцов и два эшевена. Генрих III грозился их повесить. Смог бежать {291} только один Лотарингец, герцог Майенн. Король держал под надзором сына Меченого, маленького принца Жуэнвилля, ставшего теперь новым герцогом Гизом, а также кардинала Бурбонского.

Король Наваррский узнал о расправе из письма герцога д'Эпернона. Для подтверждения своих слов герцог в качестве вещественного доказательства приложил к письму перстень Меченого. Можно представить радость Генриха, который немедля перешел в наступление. Гугенотская армия напала на близлежащие города и взяла их почти без единого выстрела.

Уничтожение Гизов породило у Генриха кощунственные желания: «Дождусь ли я того часа, когда услышу, что удавили покойную королеву Наваррскую (его жену Маргариту)? Узнав об этом, а также о смерти ее матери, я спою песнь Симеона», — писал он Коризанде. Если он благополучно овдовеет, то кого он выберет? Саму Коризанду, на которой он, разумеется, обещал жениться? Или католическую принцессу? Небо не услышало его первого заклинания, но вскоре выполнило второе: Екатерина Медичи умерла 5 января. За десять дней до этого он написал: «Я узнал, что королева-мать умирает. Скажу как добрый христианин: да свершится воля Господа». Но желание смерти ближнему не осталось без возмездия — он тоже чуть было не умер. По дороге в Ла Гарнаш он заболел пневмонией. 9 января ему пришлось остановиться в ближайшей деревне. Мастер на все руки, Морней сделал Генриху кровопускание до прибытия личного врача. «Его состояние было крайне опасным... Но Господь в конце концов смилостивился над нами и вернул его нам здоровым». Жители Ла {292} Рошели всю ночь провели в молитвах. Что до Генриха, то он думал, что пришел его последний час: «Я уже видел разверзнутые небеса, но, видимо, не был достоин туда подняться. Еще немного, и я бы отправился на пищу червям». Его увезли на носилках, но он быстро восстановил силы и сел в седло. Между тем герцог Неверский взял Ла Гарнаш, но кампания в Пуату для него была закончена, так как Генрих III послал его на подмогу маршалу д'Омону, который сражался с лигистами Орлеана.

Сближение двух королей

В обычное время для Генриха Наваррского это был бы благоприятный момент для того, чтобы захватить несколько городов в Сентонже, но время для таких игр миновало. «Негоже, — говорил Морней, — дряхлеть в своих болотах», когда судьба Франции решается на севере Луары. Нужно было брать дерзостью, невзирая на малочисленность войск. Генрих взял Луден, Туар, Мирбо, Вивонн, Л'Иль-Бушар, не имея возможности оставить там сильные гарнизоны. Шателльро открыл ему ворота по приказу владелицы города Дианы Ангулемской, внебрачной дочери Генриха II. После трагедии в Блуа отношение принцев к Беарнцу сильно изменилось. Диана даже предложила ему посредничать в переговорах с Генрихом III. Теперь Морней знал, что события будут развиваться быстрее, чем он предполагал. 11 февраля он попросил свое доверенное лицо, де Морля, прощупать короля относительно плана соглашения, как «этого хотят другие». «Другие» — это, вероятно, д'Эпернон и Матиньон. Сделать это следовало осторожно, так как {293} нужно было опасаться реакции гугенотских экстремистов из главного штаба.

Генрих III думал о том же демарше. Он поручил Матиньону сделать первые шаги. «Я жду вашего сообщения, — писал он ему из Блуа 26 февраля, — о деле, которое я вам поручил. Находясь на месте, вы лучше, чем кто-либо, можете знать о всех препятствиях и возражениях». Поскольку Матиньон не мог покинуть Бордо, где бушевали лигисты, король обратился к своей сводной сестре Диане Ангулемской. В конце февраля принцесса тайно встретилась с Беарнцем в Л'Иль-Бушаре. Генрих III начал энергичнее проявлять свою волю. Принцы-лигисты Майенн и Омаль, которые противились сближению, были объявлены виновными в оскорблении величества.

4 марта король Наваррский обратился к нации. Им не движет жажда власти или личные амбиции, он всего лишь намерен восстановить общественное благо и посвятить себя этой цели. «Какой позор, что на ассамблее в Блуа никто не осмелился произнести это священное слово «мир»!» И напрасно думают, что сын Жанны д'Альбре с нетерпением ждет смерти Генриха III, чтобы унаследовать его корону. Пройдет немало времени, пока «он умрет от старости». Лигистам же он советует забыть «личное ради общественного», пожертвовать своими страстями «на благо Франции, нашей матери». Кроме того, король Наваррский пообещал уважать верования и католический культ, он уже взял под свою защиту собственность католиков в городах, которые захватил.

Не прошло и недели, как Генрих III возобновил свои попытки к сближению. С его предложениями к Беарнцу был послан старший брат Морнея де Бюи, {294} выехавший из Тура под предлогом урегулирования личных дел. «Государь, хвалите Господа, мой брат приехал не ко мне, он приехал говорить с вами по поручению короля». Генрих Наваррский в это время был в Сен-Море, там он принял другого эмиссара, которого задержала в дороге болезнь; он прибыл тоже из Тура и с теми же предложениями, это был Рони. В бешенстве, что его опередили братья Морнеи, он надолго сохранит неприязнь к ним и даже вознамерится оставить службу у короля Наваррского и перейти на службу к Генриху III — по крайней мере, так он напишет в своих мемуарах, — но всем известна обидчивость любого незаурядного человека и его старания a posteriori выставить в выгодном свете свои действия. Однако кому бы ни принадлежала пальма первенства в этих переговорах, именно Морней был послан к Генриху III для обсуждения основных положений договора. Он прибыл в Тур 14 марта. Генрих III принял его только на следующий день и под покровом тайны, так как боялся реакции католиков. Лигисты повсюду восстали против него, особенно в больших городах, которые недавно перешли к врагу. В Тулузе были зверски убиты два члена местного парламента. В Париже публично создавался культ Гизов, как будто они были святыми мучениками и покровителями столицы. Повсеместно разбивали изображения и гербы «тирана», «отступника» и «предателя». Священник Жан Буше требовал его низложения. Сорбонна объявила его низложенным и освободила подданных от присяги на верность. После убийства в Блуа Майенн стал главой дома Гизов. Когда он 12 февраля вошел в город, парижане восторженно его приветствовали, ему присвоили высокий {295} и доселе небывалый титул «наместника королевского государства и короны Франции». Таким образом, ему было поручено руководить всей страной. Но поскольку никто не хотел автократии, его заставили дать соответствующую клятву. Её принимал Барнабе Бриссон, новый глава Парламента, который наконец мог считать себя совещательной палатой, управляющей нацией.

Несмотря на мятеж, Генрих III все еще терзался угрызениями совести. Чтобы не чувствовать себя одиноким, он вызвал герцога д'Эпернона, недавно подвергшегося в Ангулеме странным злоключениям, в которых он винил короля. Если Генрих III его и призвал, то «скорее по необходимости, чем из любви», так как плохо переносил его надменность. А герцог как раз благоволил к Беарнцу. Но Генрих III в случае необходимости хотел изыскать возможность договориться с Майенном, поэтому Морнею рекомендовали приехать тайно и переодетым. В первый же день гугенот предложил короткое перемирие и, чтобы угодить католикам, согласился на временное запрещение протестантского культа в недавно занятых городах. Спор возник из-за срока перемирия. Генрих III хотел продлить его по меньшей мере на год, даже если придется восстановить протестантский культ через шесть месяцев, но Беарнец боялся возможной перемены настроения своего шурина и отказался связывать себя более, чем на пять месяцев.

«Нас хотят одурачить и заставить потерять время, тогда как мы можем с пользой его употребить. Я знаю, что за нашей спиной ведутся переговоры с Лигой, и мне кажется, что за неимением других нуждаются {296} в нас». Король Наваррский очень хорошо понимал игру короля Франции, поэтому потребовал в залог один или несколько укрепленных городов, и прежде всего Сомюр, вожделенный ключ к Луаре. Генрих III отказался под тем предлогом, что город ему понадобится для наступления против лигистов. Он предложил взамен Божанси, Монришар и Мен-сюр-Луар. Но для него идти в Бретань, поручил ответить Генрих, это чистое безумие: скажут, что он бежит от Майенна, и города Луары по-прежнему будут переходить на сторону неприятеля.

Его нетерпение возрастало по мере приближения к цели. Нужно было любой ценой настоять на своих требованиях и отказаться от городов, которые трудно защитить. Он даже хотел вступить в тайный сговор с Сомюром, чтобы овладеть этим городом. Морней, испуганный этими планами, которые все бы испортили, ускорил переговоры и добился своего. Договор был подписан ночью 3 апреля 1589 г. представителем короля, Гаспаром де Шомбером. Говорят, что Генрих III, скрепляя его подписью, не смог удержаться от слез и дал приказ держать его втайне две недели. По природе склонный к двурушничеству, он хотел использовать отсрочку для переговоров с Майенном. Потом можно будет легко найти предлог для нарушения перемирия, заявив, что оно было нарушено Беарнцем. А пока договор был подписан на год. Король Наваррский получил Сомюр. Он должен был перейти Луару и двинуться против герцога Майенна, и только против него. Города, которые будут взяты у врага, отойдут королю.

Передача Сомюра была назначена на 10 апреля. Чтобы провести ее тактично, без эксцессов, нужен был {297} подходящий человек. Им оказался Филипп Дюплесси-Морней, и это было справедливое вознаграждение за столь удачно проведенные переговоры. Генрих III послал в Сомюр одного из государственных секретарей, который вручил новому губернатору ключи от города и принял у него присягу. На следующий день прибыл король Наваррский, и Морней приветствовал его от имени протестантской армии, а его брат де Бюи — от имени католической. Наследник трона наконец перешел Луару! Трудно преувеличить значение этого события. Претендент был признан королем Генрихом III, он командовал армией, в которой объединились две соперничающие религии. И последнее, но не менее важное: ни одна река больше не преграждала ему дорогу на Париж.

Во главе войска Лиги Майенн направился в Вандомуа, где не отказал себе в удовольствии опустошить домен Бурбонов, потом подошел к Луаре и недалеко от Амбуаза 27-28 апреля обратил в бегство королевскую армию. Это говорило о том, что он отказывается от всякого компромисса с убийцей своих братьев.

Кроме последних угрызений совести, ничто больше не могло уже разубедить Генриха III разыграть карту Беарнца. 26 апреля соглашение о перемирии было официально объявлено, и через три дня его зарегистрировал Турский Парламент. 24 апреля перед переходом через Луару король Наваррский снова обратился ко «всем добрым французам, верным королю, любящим свою родину, ревнителям справедливых законов». С предварительного одобрения Генриха III он объявил им, что восстановит власть короля и просит для этого их помощи. {298}

26 апреля взял слово Генрих III, чтобы оправдать свое поведение; это было обращение, озаглавленное «Заявление короля о перемирии, пожалованном Его Величеством королю Наваррскому и содержащее перечень причин, побудивших к этому заявлению». Королю нужно было безотлагательно объяснить, что, выступая против лигистов, он хочет покарать мятежников, которые угрожают его короне и договариваются с чужеземным врагом «под облыжным предлогом преданности католической религии». Под занавес Генрих III сделал еще один шаг. Первоначально было предусмотрено, что оба короля поведут свои войска раздельно, однако король предложил своему шурину объединиться.

Посольство Плесси-Ле-Тур

Узнав об этом неожиданном предложении, Беарнец, продвигающийся в сторону Вандомуа, повернул назад. Двадцать два часа он без остановок скакал по дороге на Турень и остановился в Майе, чтобы разбить там лагерь и посоветоваться со своими приближенными. Большинство было против его отъезда к королю. В глазах его друзей Генрих III был вероломным врагом, а его приглашение не более чем хитрость, еще одна западня. Однако некоторые из них понимали, что такой случай упускать нельзя, и он стоит риска. В их числе были Франсуа де Шатильон, вероятно, Морней и, разумеется, Рони, который, как он писал, всегда умел склонять Генриха IV к решительным действиям. Они без труда убедили его, что убийство Гизов и изоляция короля являются новым благоприятным фактором. К тому же, можно {299} принять меры предосторожности. Генрих согласился. Ему не терпелось встретиться с тем, кого он отныне называл в письмах «своим повелителем». Только личное примирение могло открыто соединить их судьбы.

Утром 30 апреля 1539 года он отправился в путь со всей своей армией. Через час он был в четверти лье от Тура, на северном берегу. Маршал д'Омон выехал ему навстречу и предоставил для переправы через Луару корабли, приготовленные по этому случаю. Генрих выслал вперед большой отряд дворян, потом переправился сам со своей гвардией. На всех были белые перевязи. Встреча была назначена в парке Плесси-ле-Тур, у выхода из города. Современники взволнованно рассказывают нам об этом чрезвычайном событии, настолько оно казалось им невероятным. Генрих III, раздраженный задержкой, ходил взад-вперед по аллее парка. Наконец ему сообщили, что его зять прибыл, и он послал ему навстречу Карла Валуа, внебрачного сына Карла IX, и несколько рыцарей ордена Святого Духа. «Дорогу, дорогу королю Наваррскому». Генрих Наваррский прошел через замок и спустился по ступенькам, ведущим в парк, оставив основную часть своего эскорта снаружи. Толпа придворных медленно расступилась. Оба короля были взволнованы. Они не виделись тринадцать лет и почти непрерывно воевали. Но в этот миг оба осознали свою принадлежность к высшему и героическому миру самодержцев, которых для этого предназначения избрал Творец. Невзирая на раздоры, их общность очевидна, она главенствует над всеми интересами и претензиями. Их человеческие силы предназначены для свершения божественной {300} миссии, а происхождение связало их братскими узами. Жизнь и смерть ничего не значат. Два Генриха наконец объединились, чтобы победить или умереть в борьбе с феодальными и народными силами, разрушавшими цитадель монархии.

Огромная толпа устремилась в парк, деревья превратились в гроздья зрителей, придворные и простолюдины города Тура утирали слезы. Несколько минут короли стояли в четырех шагах друг от друга, «протянув руки, но не в состоянии приблизиться из-за скопления народа». Этого времени было достаточно, чтобы рассмотреть и узнать друг друга. Генриху Наваррскому тридцать пять лет, он очень постарел с 1576 года. К сожалению, утрачен портрет, написанный в Ла Рошели Франсуа Бюнелем за несколько недель до Кутра, но мы можем судить по гравюрам, изготовленным в Англии, Италии и Нидерландах. Продолговатое лицо кажется треугольным из-за острой бородки; длинный, загнувшийся к губе нос; вьющиеся, зачесанные назад волосы с прядью, ниспадающей за ухом на гофрированный воротник. Усы совсем седые, борода с проседью, волосы все еще русые с рыжеватым отливом, кожа смуглая и морщинистая. Лицо воина, на котором сверкают, как огни в ночи, глаза, взгляд насмешливый, живой, острый, всевидящий и всезнающий. Он похудел, одет с подчеркнутой небрежностью в истертый доспехами на плечах и на боках камзол и в бархатные короткие штаны цвета опавших листьев. Поверх камзола перевязь из белой тафты, знак отличия партии, и пурпурный плащ римского императора. В руке серая шляпа с белым пером.

Генриху III тридцать семь лет. Щеки и подбородок обвисли, лоб и виски полысели, небольшая круглая {301} бородка, над верхней губой мушка и тонкие усы. Взгляд живой и высокомерный, в ушах жемчужные серьги грушевидной формы. На пышные, зачесанные назад волосы он, вероятно, надел свою обычную черную шляпу с узкими загнутыми полями, украшенную в центре бриллиантовым крестом и маленьким султаном. На нем элегантный придворный костюм из темного шелка, плащ до колен и цепь ордена Святого Духа.

Наконец им удалось приблизиться друг к другу. Беарнец стал на колени и собрался поцеловать ноги короля, но тот его поднял и заключил в объятия. К великой радости толпы, они облобызались. Генрих III собирался повести его на прогулку в парк, но из-за большого скопления народа пришлось от этого отказаться. Они вернулись в замок, где беседовали два часа, потом Беарнец проводил Генриха III до предместья Тура. Сам же из осторожности переправился на другой берег Луары и поселился в северном предместье Сен-Семфорьен. Он ликовал. Сразу же после возвращения он взялся за перо, чтобы разделить свою радость с Морнеем: «Лед сломан. Я прошел по воде, препоручая себя Богу, который по своей доброте не только меня сохранил, но и вызвал на лице короля радость, а у народа — бурные рукоплесканья и даже крики: Да здравствуют короли!»

На следующий день, в шесть часов утра 1 мая, король Наваррский был в покоях своего шурина. Через два дня Беарнец отправился со своими войсками в Шинон, лишив таким образом короля своей поддержки. Генрих III, пребывавший в состоянии эйфории, не подумал, что он стал из-за этого легкой добычей для врагов. Герцог Майенн дерзко продвинул свою {302} кавалерию до Божанси. 8 мая король отважился перейти на северный берег с небольшим отрядом и натолкнулся на лигистов, которые за ним тут же погнались. Он галопом вернулся к воротам Тура, но командующий авангардом Майенна д'Омаль проник за ним в предместье вплоть до моста через Луару. Его остановили, но королевских войск было явно недостаточно, чтобы его удержать, и пришлось призвать гугенотских командиров — Шатильона, Ла Тремуй и Ла Рошфуко, чтобы укрепить оборону моста. Едва только они появились, лигисты попытались переманить их криками: «Храбрые гугеноты, вы люди чести, мы ненавидим не вас, а этого вероломного человека, этого труса, который вас не единожды предал и предаст еще не раз». Генрих Наваррский, уведомленный гонцом короля, повернул назад и увидел своих гугенотов на передовой линии вместе с самим королем, сражавшимися с необыкновенной храбростью. После ожесточенных боев Майенн отступил, но его войска всю ночь зверствовали в предместьях. «Не пощадили ни святого, ни мирского. Разграбив дома, солдаты обрушились на церкви, где укрылись женщины и дети... Они грабили алтари, насиловали девушек и женщин на глазах у мужей и отцов. По ходу этой чудовищной вакханалии лигисты бахвалились говоря, что им все дозволено, ибо они сражаются за правое дело и с благословения папы, а стало быть, им заранее отпущены все грехи». (Де Ту).

Два Генриха сражаются за общее дело

Событие в Сен-Семфорьене имело далеко идущие последствия. Оно подтвердило предостережения {303} Беарнца о ложной религии лигистов и укрепило союз двух королей, которые снова встретились, но на этот раз на поле боя. Воспрянувший духом Генрих III позволил себе эффектные жесты, на которые его вдохновило непривычное для него братство по оружию: он к великому негодованию своих фаворитов — надел белую перевязь! Маршал д'Омон, наоборот одобрил своего короля: «Только женоподобные мужчины (т. е. педерасты) терпеть не могут гугенотов».

В эти майские дни было опубликовано «Обоснование союза короля Генриха III с королем Наваррским», составленное Морнеем. Лигисты, «эти свирепые хищники, если они победят, обойдутся со всей Францией так, как обошлись с предместьем Сен-Семфорьен». Нужно удивляться не тому, что «королю в этом бедственном положении помог король Наваррский, а тому, что он не призвал его раньше. Как странник из притчи, ограбленный по дороге в Иерихон, Генрих III, раненный лигистами, не получил утешения ни от священника, ни от левита, а от доброго самарянина, то есть от Генриха Наваррского». И тут же Морней вносит поправку в свое сравнение: его государь — не самарянин, не безбожник, не еретик, а христианнейший король.

Опасаясь возвращения Майенна, Морней распорядился ввезти в Тур запасы пороха. Король Наваррский отправился в Блуа, где на него нахлынули воспоминания: «Душа моя, я пишу вам из Блуа, где пять месяцев тому назад меня клеймили как еретика и считали недостойным наследовать корону, сейчас же я стал ее основной опорой. Чудны дела Господа в отношении тех, кто всегда в Него верил» (18 мая). Хотя Коризанда в это время еще получала содержание {304} от Беарнца, ее уже не трогали ни его величие, ни его планы, ни его уверения в любви. В тот миг, когда он достиг удела, о котором она для него мечтала, их духовный союз был всего лишь далеким воспоминанием. Из Блуа Генрих уехал в Божанси. 25 мая он взял Шатоден и вернулся в Тур утешить короля, который перенес один за одним два мучительных удара по самолюбию. Считая, что получит поддержку Пуатье, он 17 мая появился у города, который тут же закрыл перед ним ворота. Но особенно неприятным было известие, что папа отлучил его от церкви. Сикст V не простил ему убийства кардинала римской церкви. Генрих Наваррский хотел поддержать этого потрясенного человека: «Мой государь, клянусь Богом, что я не любил бы своего брата больше, чем вас». Нужно было также убедить его не растрачивать даром усилия, а именно не идти в Бретань, где был недавно разбит граф де Суассон. Король должен оставаться единственным главнокомандующим, и есть только одна цель, достойная его, — столица. «Чтобы вернуть себе королевство, вам нужно всего лишь пройти по мостам Парижа».

Генрих III послушался его совета. Две объединенные армии двинулись на Север, и путь их был увенчан победами. Они взяли Жаржо, Питивье, потом Этамп, где король приказал повесить как мятежников губернатора, офицеров и членов городского совета. Два Генриха вошли в город 15 июля и оттуда направились в Арпажон. Беарнец не сдерживал своего ликования: «Мы скоро увидим колокольни Собора Парижской Богоматери», — писал он Коризанде. Он помчался на коне в Гренелль, чтобы издалека увидеть город и убедиться, что цель близка. Потом {305} он присоединился к армии, которая свернула на Запад, пройдя через Понтуаз, Л'Иль-Адан, Бомон и Пуасси, где была назначена встреча всех вооруженных сил. Два короля произвели смотр 30000 солдат, в состав которых входили 5000-6000 воинов из старой гугенотской гвардии, 10000 швейцарцев, 1500 рейтаров и 2000 ландскнехтов, набранных в Германии и отданных под командование двух командиров, одного гугенота и одного католика, Ла Ну и герцога Лонгвилля. Там собралось все дворянство Пикардии, известное своей доблестью, а также дворянство Нормандии. И, наконец, королевские войска, которые привел герцог д'Эпернон. Это была самая большая армия с начала смуты.

На военном совете, несмотря на возражения королевских полководцев, Генрих настоял на своем решении немедленно осадить Париж. По словам Морнея, он сделал это, употребив крепкие слова: «На что это похоже, мы пришли поиметь эту прекрасную столицу и не решаемся положить руку на ее титьки». 30 июня были захвачены мост и городок Сен-Клу, и Генрих III обосновался в замке епископа Парижского, Пьера Гонди. Беарнец во главе авангарда продолжал обходной маневр с юга, захватив Медон и все деревни до Вожирара. Подстрекаемые проповедниками, парижане ожесточенно защищались, они знали, что им нечего ждать пощады от Генриха III, которого они унизили и изгнали. С наступлением темноты они увидели с крепостных стен огни бивуаков, и поняли, что штурм города не за горами.

Гугеноты гордо гарцевали под свист пуль. Генрих отдавал последние приказы, когда из Сен-Клу во весь опор примчался гонец, дворянин по фамилии {306} Вантажу. Он прошептал Беарнцу несколько слов. Рони сразу же был посвящен в тайну: «Друг мой, король ранен кинжалом в живот. Следуйте за мной». Оба спешно отбыли с 25 дворянами. Это случилось 1 августа 1589 года. Генриху III утром доложили, что доминиканский монах Жак Клеман привез ему письмо из Парижа от первого президента Парламента Арле, которого парижане взяли под стражу, и хотя король еще не закончил одеваться, он приказал монаха впустить. Гонец приблизился и нанес ему удар кинжалом в нижнюю часть живота. Раненый позвал на помощь, тогда как монашек остался стоять скрестив руки. Его тут же убили и труп выбросили через окно во двор замка.

Вокруг ложа раненого короля собрались д'Эпернон, Белльгард и другие фавориты. После первой помощи врача, подавшего некоторую надежду на выздоровление, появился король Наваррский. «Брат мой, видите, как со мной обошлись наши общие враги. Остерегайтесь, чтобы они не сделали того же с вами», — сказал ему Генрих III. Беарнец прошептал ему несколько ободряющих слов. Король ответил, что теперь ему надлежит принять корону, которую он сохранил для него с риском для жизни. «Справедливость требует, чтобы вы получили после меня это королевство, с которым у вас будет много трудностей, если вы не перемените религию, я вас призываю к этому ради спасения вашей души, я вам желаю только добра». Потом он повысил голос и попросил присутствующих подойти поближе: «Я прошу вас как своих друзей и приказываю как ваш король признать после моей смерти моего брата и принести ему в моем присутствии присягу». {307}

Когда присутствующие присягнули, Генрих III отпустил Беарнца, попросив его проверить все армейские части, так как известие о покушении может побудить парижан к вылазке. Генрих вернулся в свой лагерь в Медоне, чтобы ускорить подготовку к штурму. Поздно вечером его врач Ортоман, которого он оставил с королем, известил его, что состояние раненого неожиданно ухудшилось. Действительно, около 11 часов вечера у короля начались страшные боли и конвульсии. Карл Валуа, который держал ему ноги, почувствовал, как холод постепенно охватывает мышцы. В полночь Генрих III был соборован, потом потерял зрение, слух и речь. В два часа утра смерть прервала его последнее крестное знамение. Династия Валуа закончилась. {308}

Глава пятая.
Добрый король для добрых французов.
2 августа 1589 года

У смертного одра Генриха III Французского Генрих III Наваррский стал Генрихом IV, королем Франции и Наварры на основании Салического закона. Было от чего закружиться голове: возможность, питавшая его мечты последних лет, стала реальностью, самой жестокой из реальностей, из-за вмешательства ничтожного доминиканского монашка, орудия непримиримой ненависти.

Современников удивила странная скованность движений нового короля Франции. Они не привыкли видеть Генриха в сомнамбулическом состоянии. Ему нужно было время, чтобы оправиться от такого шока. И не потому, что он начал царствовать слишком молодым, как это скажет о себе Людовик XVI и как говорили о Франциске I. Ему было тридцать пять лет. Он был умудрен жизненным опытом, знал людей, их слабости и достоинства, правильно предвидел {309} события, воля и дух его окрепли в испытаниях, природный ум стал проницательнее и глубже. Но, увы, обстоятельства не могли быть хуже. Завоевание королевства рядом с законным, католическим королем только началось. Внезапный поворот судьбы мог нарушить все планы и обратить их в прах. Несомненно, теперь следовало отказаться от штурма Парижа, назначенного на следующий день, от штурма, который должен был увенчаться успехом. Что касается его, Генриха Беарнского, то он снова мог быть сослан в свои горы, возвращен к своей провинциальной судьбе большинством, которое его ненавидит, как ненавидело Генриха III, доказав, что оно ни перед чем не остановится. Жестокость произошедшего грозила еще больше воспламенить умы. Генрих III умер не от болезни, не от боевой раны, он был вероломно умерщвлен, в некотором роде приговорен к смерти и казнен «ревностными католиками». А где гарантии, что такая участь не постигнет его спорного наследника? Разве не были во цвете лет убиты отец и сын Конде? Несмотря на браваду, Генриха давно уже неотступно преследовала мысль о папистских убийцах, о кишащих вокруг него отравителях и наемных бандитах. Жак Клеман не был ни сумасшедшим, ни одиночкой, он был исполнителем низменных замыслов ожесточенного населения, считавшего своих врагов деспотами и тем самым сделавшего их мишенью для беспощадных фанатиков. Никогда столько не говорили о тираноубийстве. Слова и доктрины, напоминавшие об античности и Италии времен кондотьеров, никогда еще не были в такой моде. С 1534 года католики почитали как мученика Балтазара Жерара, убийцу Вильгельма Оранского. Генрих III тоже счел возможный {310} без суда уничтожить Гизов, которые были его персональными тиранами, но общественное мнение не признало за ним на это права. И оно наказало его: Сен-Клу — это реванш за Блуа. Что касается Генриха IV, то католическая реакция двадцать один год будет мешать ему добиться желанной цели. Еще не зная этого, он двадцать один год будет защищаться от убийц, двадцать один год завоевывать Францию, восстанавливать ее единство, сохранять мир и восстанавливать разоренное хозяйство, прежде чем погибнуть в 1610 году от последней анафемы Лиги,

В Париже событие в Сен-Клу вызвало ликование. Валуа умер, осада будет снята! Люди вынесли на улицы столы, пели, танцевали, благодарили небо. Лига не преминула этим воспользоваться. Проповедники получили указания оправдать поступок Жака Клемана как повторение подвига Юдифи, доказать незаконность прав узурпатора на корону, призвать к энергичным мерам против тех, кто осмелится стать на его сторону. 90 парижских типографий напечатали пасквили, повторяющие оскорбления и наветы прошлых лет. Генрих — не француз, а чужеземец, он — Беарнец, «рыжая беарнская лисица», распутник, трус, презренный ублюдок, рожденный Жанной д'Альбре, королевой-двоемужницей.

Гимн монархии

И тем не менее это было восшествие на престол, и Генрих по праву считал его таковым. Король умер, да здравствует король! Но чтобы стать королем, не нужны церемонии. Ни выборы, о которых когда-то мечтали монархоборцы, ни даже помазание не делают {311} короля Франции, а только наследственное право, закрепленное в Салическом законе. Не все ли равно, что родство Генриха III и Генриха IV столь отдаленное, что согласно гражданскому праву Беарнец не может считаться бесспорным наследником? Корона не повинуется гражданскому праву. Королевство — не обычное наследственное владение, оно следует исключительному праву наследования, единственному праву, которое обеспечивает его непреходящий характер. Божья воля выражается не выбором народа, а через ветви генеалогического древа. От семьи Людовика Святого осталась единственная ветвь, ветвь Бурбонов, а Генрих — старший из Бурбонов, глава семьи. Его нет нужды назначать, он просто наследует. Да здравствует Генрих IV!

Именно этот гимн монархии нужно было заставить запеть французов, а не добиваться каких бы то ни было выборов. Традиционная монархия — это заданная величина французского сознания, речь идет только о том, чтобы вернуть ей блеск, утраченный за несколько лет, но не менять ее сущность. Бурбоны приняли ту же корону, которую передавали друг другу различные ветви Валуа, восходящие, как и они, к Капетингам. Ничего не изменилось. Нужно только напомнить об этих вековых истинах. Уже два года назад Генрих об этом позаботился. Он заказал несколько сочинений Пьеру Беллуа, блестящему двадцатидвухлетнему ученому, декану Тулузского университета: «Салический закон», «Житие Бурбонов», а также «О власти короля и об оскорблении величества со стороны лигистов». Это последнее вызвало ярость Лиги. В нем прочли, что персона короля — это не рядовая персона, она является священной, неприкосновенной {312} и августейшей. Неопровержимое доказательство тому — исцеление золотухи, достигнутое наложением рук короля Франции, неоспоримое свидетельство божественной благодати, полученной через помазание на царство. Лигисты в свое время пытались подвергнуть сомнению такую способность у Генриха III. Генрих IV не сомневался, что также владеет этим чудесным даром.

Пропаганда осуществлялась также с помощью всякого рода изображений. Они появились во время религиозной войны, как будто противники вдруг признали за гравюрой свойство убеждать, а не только радовать глаз. Впрочем, было совершенно естественно, что религиозная война использовала все возможности живописи, которая издавна являлась атрибутом церкви. Сначала мишенью политической гравюры стал Генрих III, над которым она жестоко издевалась. Беарнец и его окружение быстро поняли мощь ее воздействия на умы и использовали ее для обработки общественного мнения в пользу нового короля Франции. Первая цель — как можно шире распространить его портрет. Любят то, что видят. Вторая цель — доказать, что передача короны является законной. На одной из гравюр изображены четыре эпизода трагедии в Сен-Клу с портретами двух Генрихов наверху. Надпись не оставляет никаких сомнений у читателя в легитимности Беарнца. Другие гравюры изображают генеалогическое древо Капетингов: внизу возлежит Людовик Святой, а от него поднимаются вверх две ветви, на одной Генрих III, а на другой Генрих IV. И еще: Генрих IV в рыцарских доспехах попирает ногой безобразную гидру — Лигу с головой Жака Клемана. Надпись гласит: «Генрих IV — истинный супруг французской нации». {313} Приуроченные к случаю гравюры и литература призывали французов сплотить ряды вокруг настоящего короля, ибо только он может и обязан спасти государство и обеспечить мир.

Франция XVI века была «классовым» обществом, на которое не оказывали никакого влияния прогрессивные идеи некоторых демократов. Общественные сословия представляли собой различные системы со своими структурами, идеалами и интересами. Генрих обращался к каждому из них, чтобы всколыхнуть все общество в целом. «Что будет делать дворянство, если изменится наш способ правления? Что станет с городами, когда они, поддавшись обманчивой видимости свободы, ниспровергнут древний строй этого прекрасного государства? Что будут делать их коренные жители, которые служат монархии, занимая все должности или в финансах, или в правосудии, или в полиции, или в армии? Все это будет утрачено, если погибнет государство. Кто даст им свободно заниматься торговлей? Кто будет им гарантировать безопасность земельных владений? Кто будет командовать армиями?.. И ты, народ, когда твое дворянство и твои города будут разобщены, обретешь ли покой? Народ, житница королевства, плодородное поле этого государства, чей труд кормит монархов, чей пот утоляет их жажду, ремесла содержат, промыслы приносят удовлетворение, — к кому ты прибегнешь, когда твое дворянство будет тебя притеснять, когда твои города задавят тебя налогами? К королю, который не будет повелевать ни теми ни другими? К судейским чиновникам? А где они будут? К наместникам, — а какая у них будет власть? К мэру города, — а какое он будет иметь право приказывать {314} дворянству? Повсюду смятение, беспорядок, страдания и невзгоды. Вот каковы плоды войны».

Невозможно лучше описать общественный строй того времени. Каждый имеет свое место. Дворянство защищает государство и дает советы государям, городская крупная буржуазия управляет, отправляет правосудие и торгует, народ занимается ремеслами и обрабатывает поля. Король же, как мотор, приводит в действие общественный механизм, но одновременно он — вершитель судеб, защитник слабых от произвола сильных. Целое нарушается, если он не в состоянии выполнить свою миссию, как это показали последние годы.

Что касается духовенства, которое ненавидело Генриха и в конечном счете было главным зачинщиком войны, то Генрих решил пока о нем не упоминать, потому что в будущем без него не обойтись в трудном деле примирения с Римом. Беарнец дал понять, что он отказывается переменить религию «с ножом у горла», но готов принять другую веру, если ему докажут ее превосходство.

В своей политической речи новый король, естественно, не забыл о дворянстве. Дворянство — это тесто, из которого он замешен. Самый знатный дворянин королевства после короля, когда он был первым принцем крови, воспитанный в аристократических традициях и в духе возвышенных рыцарских идеалов, Генрих IV стал теперь главой этого дворянства. Он склонен видеть в нем избранную расу, предназначенную для особой миссии — служить государству с оружием в руках. Действуя шпагой, он доказал, что не боится никакой опасности, никаких тягот, никаких жертв, чтобы обеспечить эту «ратную службу», {315} которая оправдывала привилегии древней касты воинов. Их девиз — это честь и доблесть. Но если дворянство нарушает этот неписаный закон, оно достойно презрения. Третье сословие не казалось Генриху IV политической силой, а только материалом, из которого сделано государство, и основой его благосостояния. На самом деле третье сословие объединяло две социальные группы. Крупная буржуазия, некоторые представители которой толпились у дверей, ведущих к дворянству, была традиционным партнером монархии в административной и судебной системе. Она являлась самой прочной основой общественного строя. Именно она охраняла монархические традиции, первой восприняла гуманистическую культуру, заступила на смену церкви, чтобы преумножить славу французской литературы. И, наконец, именно она владела крупным капиталом. А деньги своим оборотом обеспечивают жизнь нации. Это последнее обстоятельство не обойдено молчанием в призывах короля. Он напрямик обращается к собственникам и предупреждает, что изменение строя лишит их собственности, а это нанесет ущерб не только частным лицам, но и всему государству.

Что касается трудового народа, то Генрих IV хорошо его знал. Он охотно общался с отдельными простолюдинами, выказывая личный интерес и трогательную заботу. Однако нет ни малейшего повода считать, что его поведение продиктовано только политическим расчетом. По своему воспитанию и характеру Генрих действительно «близок к народу». Он искренно интересуется проблемами какого-нибудь встреченного бедняка, но, безусловно, одновременно сознает, что это служит его славе доброго {316} короля. Но человек из народа должен оставаться тружеником, он интересен только в этом качестве, потому что выполняет социальную задачу, возложенную на него Творцом. Если он не будет ее выполнять, то кто это сделает за него?

Когда самый усердный труженик вторгается в сферу административной и политической власти, а еще пуще — берется за оружие, он становится презренным человеком, ничтожеством и негодяем. Политическая власть должна осуществляться небольшой группой общества, рожденной в замкнутой среде определенного сословия и обученной для этой цели. «Чернь» способна высказывать только необдуманные и беспочвенные требования.

Что до вооруженного восстания, то в политических речах Генриха оно рассматривается с некоторой снисходительностью, если в нем участвуют представители дворянства, и снисходительность его возрастает соответственно с рангом участника. Провинциальный дворянин, поднимающий мятеж, — разбойник, но его талант командира все же вызывает восхищение. За такими знатными сеньорами, как Гиз, Монморанси, Майенн, судя по всему, признается определенное право на мятеж, неразрывно связанное с их ролью феодалов. Король обращается с ними как с равными. На этом уровне между противниками возникает нечто вроде солидарности. «Принцы должны помогать друг другу в наказании своих подданных, восстающих против своих государей», — писала католичка Екатерина Медичи своему врагу англиканке Елизавете Английской. Наоборот, восставший народ — это враг, которому нет прощения. В сражениях дворян берут в плен, чтобы получить за них {317} выкуп и потому, что они — братья, кузены, друзья детства победителей. Мелких сошек разгоняют или истребляют. Вооруженная косами ватага крестьян, взбунтовавшихся против повышения податей, подлежит беспощадному уничтожению.

Трудный выбор аристократов

Сен-Клу, утро 2 августа 1589 года. Когда новый король Франции уезжал из Медона, его приветствовали овации гугенотских войск. Когда он прибыл в Сен-Клу, его встретила коленопреклоненная швейцарская гвардия. Его сопровождало восемь верных соратников, которым он из предосторожности велел поддеть под камзолы кирасы, и отряд из тридцати дворян. Ситуация была крайне напряженной. Слуги и фавориты покойного короля все еще находились у его одра. Агриппа описал эту сцену с обычным для него вдохновением. Тогда как два монаха-францисканца молились на коленях у подножья королевского ложа, Франсуа д'О и его брат, Жан де Ману, Шатовье, Клермон, д'Антраг и Дампьерр предавались отчаянию, «надвигая шляпы или бросая их наземь, сжимая кулаки, воздевая руки, давая обеты и обещания, которые заканчивались словами: «лучше умереть тысячью смертей». Генрих не заблуждался. Эти господа отказывались выполнить клятву, которую они дали ночью умирающему. Их религиозные убеждения восставали против нее. Она противоречила также их интересам. Бывшие фавориты лишались всего при новом короле из другого лагеря и уже имеющего собственных слуг. Возможно, ими руководил также более благородный мотив: ответственность {318} перед историей за признание еретика, избрание его как бы от имени нации, как если бы речь шла о древнем обычае избрания монарха пэрами.

Возникло три тенденции. Одни, а именно «политики», соглашались признать Генриха IV без всяких условий, другие — при условии немедленного отречения, и, наконец, третьи предпочли отказаться, удалиться в свои дворцы и замки и выжидать. Король с полуслова понял недомолвки. Он поселился в соседнем с Лувром доме, надел фиолетовый королевский траур и созвал своих советчиков. Накануне, в Медоне, он уже выслушал их мнения. Почти все высказались за то, чтобы возвратиться за Луару, сделать временной столицей Тур, набрать на Юго-Западе войска, затем вернуться на Север и воевать с Майенном и лигистами. Один Китри высказал противоположное мнение. Уйти из парижского региона — значит признать себя побежденным, а кроме того, бросить на произвол судьбы дворянство Пикардии, Иль-де-Франса и Шампани, которое последовало за Генрихом III и теперь наверняка переметнется на сторону Лиги. Генрих согласился с последним мнением.

2 августа днем дискуссия возобновилась по другому поводу. Догадываясь об уговорах, которым подвергнется их король, Ла Форс и д'Обинье заклинали его остаться верным протестантской вере как ради своей репутации, так и ради того, чтобы не оборвать связи с теми, кто давно и верно ему служит с опасностью для жизни. «Не сомневайтесь, что все они вас покинут, если вы отречетесь от протестантства», — говорили они и перечисляли страны, где королями были протестанты: Англия, Шотландия, Дания... и, наконец, Наварра! Три высших королевских офицера без колебаний {319} и условий признали нового короля: д'Омон, д'Юмьер и Живри; последний воскликнул: «Вы — король храбрецов, и вас покинут только трусы». Подобный поступок мог послужить примером, и Генрих послал их сообщить об этом событии в лагеря пикардийских, нормандских и других дворян.

Санси был срочно послан в лагерь швейцарцев, которые собирались вернуться в свои горы, считая, что освобождены от контракта смертью Генриха III. Санси удалось уговорить их остаться, припугнув зверствами французских крестьян на обратном пути. Сорок швейцарских офицеров отбыли с ним, чтобы поцеловать руку новому королю и уверить его в их верности. Получив такую поддержку, Генрих IV мог увереннее вести себя на встрече, назначенной на вторую половину дня. В замке Гонди бурное заседание закончилось составлением резолюции. Герцогу Лонгвиллю предложили отнести ее тому, кого они продолжали называть «Наваррцем» но он отказался, и к Генриху IV отправился Франсуа д'О. Его речь пришлась не по вкусу ни королю, ни его друзьям. Д'О высокомерным тоном объявил условия для его признания королем Франции: «принять религию королевства вместе с королевством» или по крайней мере пообещать обучиться ее догматам, иначе ему придется довольствоваться убожеством звания короля Наварры, предпочтя его «блестящему положению короля Франции». По словам д'Обинье, д'О попросил гарантий для себя и своих друзей: «Мы желаем, чтобы вы не отдали наши жизни и честь в руки тех, кто нас оскорбил», то есть гугенотов.

Ультиматум был дерзким. Генрих IV, подавив раздражение, терпеливо напомнил о последней воле {320} Генриха III и о своем неотъемлемом праве на корону. Что касается религии, то он готов ознакомиться с доктринами католической веры. Эти двусмысленные слова вселили надежду в сердца католической делегации. Но продолжение было более конкретным: корона не может быть предметом сделки. Под конец он им напомнил о клятве, данной накануне, и призвал отомстить за Генриха III, «который вас так любил, и слезы по которому еще не высохли». Это было не то, чего ожидали, но самые ревностные католики еще не сказали своего последнего слова. Их совещания продолжались вечером 2 августа и на следующий день. В конце дебатов католики пришли к соглашению признать Генриха IV королем при определенных условиях. Поскольку он отверг ультиматум об отречении от веры, он должен обязаться выполнять договор, статьи которого обсуждались вечером 3 августа, а 4 августа король его подписал. Как бы то ни было, он получил корону, и дворянство обусловило свою службу определенным количеством обещаний. Правда, текст договора был назван «Декларацией», что сохраняло видимость собственного волеизъявления короля. Генрих IV пообещал поддерживать католическую религию, не вносить никаких изменений в ее догматы и жаловать церковные льготы только католикам. Что касается своей религии, то он обязался подчиниться решениям вселенского собора или, за отсутствием такового, национального собора, который должен быть созван через шесть месяцев. Все вакантные государственные должности будут пожалованы католикам. Протестантское богослужение разрешалось в закрытых помещениях и публично в городах, которые были или будут отданы гугенотам. {321} Генеральные Штаты соберутся через шесть месяцев. Принцам, герцогам и пэрам, королевским чиновникам, вельможам, дворянам и всем подданным гарантируются их прежние должности, привилегии и права. Особая забота была обещана слугам покойного короля. На этих условиях Генрих признавался королем.

Декларация обязывала исполнять воинскую обязанность все дворянство, а кроме того, горожан и крестьян из провинций и земель подписавшихся. Она была подписана одним принцем крови, Конти, к которому потом присоединились отсутствовавшие Монпансье и Суассон. Подписались два маршала, Бирон и Омон, герцоги Лонгвилль, Люксембург, Монбазон и большое количество дворян из окружения Генриха III и из армии. Это был значительный успех, но не хватало подписей еще нескольких знатных аристократов. Герцог Неверский после долгих колебаний отказался от наместничества в Шампани и удалился в свои замки. С нетерпением ожидалось решение герцога д'Эпернона, но спесивый гасконец не пожелал разделить общую судьбу и предпочел попытать счастья в другом месте, чтобы набить цену своему согласию. Герцог удалился в свою провинцию: Ангумуа, где вел себя как независимый вице-король, формируя войска и повышая налоги по своему усмотрению.

Большая королевская армия растаяла, как снег на солнце. За три дня осталось только 22000 солдат, из них 1200 швейцарцев и 2000 немцев. Генрих понимал, что если он и дальше останется в лагере Сен-Клу, все войска полностью разбегутся, и дал сигнал к выступлению. 6 августа армия двинулась из Сен-Клу в Пуасси. {322}

Глава шестая.
Арк и Иври.
Август 1589 — 1590.

Несмотря на анафемы и оскорбления в адрес Генриха III, Лига не осмелилась распорядиться короной при его жизни. Когда тирана убили, трон стал вакантным, но католическая партия разделилась в выборе кандидата. Один человек мог бы получить все голоса, им был Меченый, Генрих Гиз. Какой козырь у них был против короля Наваррского! Глава дома Гизов, младшей ветви герцогов Лотарингских, кумир парижан, спаситель Франции! Он смог бы объединить все католические силы, выдворить своего соперника в его родной Беарн, наконец, получить инвеституру голосованием Генеральных Штатов, которые учли бы его происхождение от Каролингов. Бурбоны никогда бы не взошли на трон, и король Генрих IV был бы Генрихом IV Гизом, основателем новой династии. Но мечтать никому не возбраняется. Ситуация августа 1589 года была совершенно иной. Меченый погиб полгода тому назад. Его смерть была самой большой услугой, которую оказал своему зятю Генрих III. {323}

Противостояние

В рядах Лиги гибель Меченого оставила огромную пустоту. Большинство хотело стать под знамена нового короля, несмотря на демократические настроения парижских комитетов. Но какого? Два человека могли претендовать на единодушное избрание как главы своих семей, но они сидели в тюрьме у Беарнца. У Бурбонов — кардинал, у Гизов — юный герцог Карл. Старик и ребенок. Следовательно, о них нечего и думать.

Герцог Савойский, сын одной из принцесс Валуа, предложил свою кандидатуру, но захват им французской территории, маркизата Салюс, задел национальные чувства. Филипп II несколько месяцев тому назад велел своим правоведам изучить права своей дочери, инфанты Изабеллы. Будучи старшей из внучек Генриха II, не имеет ли она преимущества над всеми наследниками покойного короля? Ответ был утвердительным при условии, что будет доказана неправомерность Салического закона. Испанские юристы, как бы они ни хотели угодить своему королю, не осмелились на это решиться. Если признать его неправомочным, придется оспорить законность всех королей после Филиппа V Длинного. Но тогда инфанта не имеет никаких прав! Согласится ли папа подвергнуть сомнению три века истории Франции?

Но был человек, обладающий реальной властью после расправы в Блуа, Карл Лотарингский, герцог Майенн, младший брат покойного Генриха Гиза. Правда, легитимность его положения вызывала {324} сомнения. Парижские лигисты недавно назначили его наместником. Но было не совсем понятно, замещал ли он старого кардинала Бурбонского или своего племянника Карла Гиза.

Воззвание от 5 августа пытается прояснить положение: «Эдикт и призыв монсеньора герцога Майенна и совета Святой Лиги к объединению всех истинных французских христиан для защиты католической апостольской римской церкви и королевского государства». Показательно, что слово «государство» выбрано, чтобы заполнить конституционный вакуум. Право наследования перешло к кардиналу Бурбонскому, старому, больному и томящемуся в неволе прелату, безобиднейшему человеку. Каким бы теоретическим ни было его признание, оно не нарушало Салического закона. Ни тебе династической революции, ни выборов. А пока Майенн мог проводить свою политику «в ожидании освобождения и присутствия короля, нашего повелителя». Вся семья Гиза мобилизовала свои силы. Его сестра, герцогиня де Монпансье, разъезжала в карете по улицам Парижа, крича в окошко дверцы: «Хорошие новости, друзья, тиран мертв, во Франции больше нет Генриха Валуа». Его мать, мадам де Немур, презрев религиозные обычаи, взошла на ступени главного алтаря церкви монастыря кордельеров, чтобы выступить перед толпой. Майенн со своей стороны умолял Филиппа II о помощи и оповестил все города о своем новом звании. Всем наместникам провинций предлагалось повиноваться верховному наместнику и идти на еретиков.

Памфлетисты и проповедники ожесточеннее, чем когда-либо, нападали на Наваррца. Все средства были хороши, чтобы «сорвать с него маску», — подложные {325} письма, лживые слухи. Народ верил всем этим сочиненным ужасам, но в рядах Лиги было мало преданного дворянства. Очень немногие дворяне примкнули к Лиге 2 августа, кроме Витри, они не принадлежали к высшей знати, большинство же перешло на сторону Генриха IV. Генрих IV стимулировал верность присоединившихся. Именно присутствие людей «благородного происхождения» могло укрепить его положение, и списки примкнувших были лучшей из агитаций. Поэтому он проявлял к ним заботу, льстя одним, по-дружески обходясь с другими, сглаживая возникающие конфликты. Мало кто умел так, как Генрих, использовать все ветры, чтобы надуть паруса.

Письма из Сен-Клу от 2 августа полетели во все концы королевства: «Богу было угодно призвать нас... к наследованию короны». Элементарная осторожность побуждала его держать под замком своего дядю и соперника, кардинала Карла X, заключенного под стражу после драмы в Блуа. На Морнея была возложена нелегкая задача тюремщика. Несмотря на плохое здоровье, он с ней удачно справился. 3 сентября он принял узника от де Шавиньи, который содержал его в Шиноне за крупное вознаграждение в 22000 экю. Потом приказал отконвоировать его в Фонтене-Ле-Конт, где кардинал оставался под строгим надзором.

В адрес дружественных государств были отправлены депеши с просьбой признать нового короля. Особенно важно было заручиться поддержкой Италии, так как поведение папы имело решающее значение. Герцог Люксембург-Пине выехал в традиционно умеренные итальянские государства, герцогство {326} Тосканское и Венецианскую республику. Свободолюбивая Светлейшая республика согласилась признать Генриха IV и дала агреман бывшему послу Генриха, который стал теперь послом нового короля. Это был важный дипломатический успех.

Прибыв в Пасси вечером 6 августа, Генрих собрал своих советчиков. Были основания предполагать, что герцог Майенн выступит с войсками из Парижа; а король был не в состоянии оказать ему сопротивление. Поэтому приняли решение идти на Север до Бомон-сюр-Уаз и там распустить войска. Король не мог содержать их на свои мизерные доходы. Рассредоточенные по северным провинциям, дворяне, наоборот, могли обеспечить верность этих провинций. К тому же каждый из них мечтал вернуться в свой замок и заняться урожаем. Герцог де Лонгвилль вместе с Ла Ну и частью французских и пикардийских полков отбыл в свою провинцию Пикардия. Маршал д'Омон, которого король назначил наместником Шампани и Бургундии, отправился в свои провинции. Юному Карлу Валуа король поручил отдать последние почести его дяде Генриху III. Не имея возможности отвезти останки покойного короля в некрополь Сен-Дени, который был в руках Лиги, он сопроводил их в Компьень, где и похоронил в часовне аббатства Сен-Корней.

Король оставил при себе небольшую армию: 1000 кавалеристов, два швейцарских полка, 3000 французских пехотинцев, всего 10500 человек, но также и драгоценную артиллерию, «4 пушки, 2 кулеврины и ядра».

Провинции по-разному восприняли известие о событиях 2 августа. Парламент Лангедока признал {327} Карла X и осудил действия Генриха Наваррского. Парламент Руана поступил так же, а в Дижоне и Гренобле начали чеканить монету от имени короля-кардинала. Экс-ан-Прованс признал герцога Савойского. Наместник Оверни Рандан захватил Иссуар, где была большая гугенотская община. В Бордо Матиньон оказывал давление на парламент Гиени, чтобы тот высказался за Генриха IV, но добился только неопределенного решения, которое сохраняло на будущее свободу действий. Произошел великий раскол. Шестая часть Франции присягнула Генриху IV. Кроме гугенотского Юго-Запада, его признали несколько городов парижского района и бассейна Луары. Дворянство Бургундии, где наместником Лиги был Майенн, в большинстве своем благосклонно относилось к Генриху IV. Дворянство Оверни, согласно сообщению председателя судебной палаты Монтобана, разделилось следующим образом: на 1200 глав семей 300 были лигистами, 100 роялистами, а 800 «не приняли решения, ожидая в своих замках развития событий».

Битва при Арке

Прибыв в Клермон-ан-Бовези, король снова собрал совет, куда входили его кузены Бурбоны — Конти и Монморанси, Карл Валуа, которого король взял под свою опеку по просьбе Генриха III, маршал Бирон, Дамвиль, полковник швейцарцев Рье, Шатильон, Ла Форс. Некоторые из них советовали ему вернуться на Луару, в Тур и Гиень. Но на этот раз запротестовал Бирон: «Кто будет считать вас королем {328} Франции, когда увидит, что ваши указы подписаны в Лиможе?» Возобладало мнение идти в сторону Нормандии. На это имелись веские причины. Гавани Ла Манша способны принять подкрепление из Англии, провинция расположена недалеко от Парижа и северной границы, она богата и обеспечит содержание войск как деньгами, так и продовольствием. Наконец, оттуда пришли известия о новых сторонниках. Губернатор Дьеппа Эймар де Шаг, командор Мальтийского ордена, 6 августа высказался за Генриха IV. Вступление во владение этим нормандским портом было исключительно важным. 20 августа армия выступила в поход и вскоре остановилась в Дарнетале с целью взять Руан, лигистский Руан, сопротивление которого когда-то стоило жизни отцу Генриха, Антуану Бурбонскому.

Из лагеря король 22 августа поскакал в Дьепп по приглашению губернатора. Его приняли там без всяких условий. В эйфории от такого приема он заявил жителям: «Друзья мои, я прошу только ваши сердца, хорошего хлеба, доброго вина и гостеприимные лица». Ресурсы Нижней Нормандии могли обеспечить содержание армии в течение месяца. Кан, где укрылись члены Парламента Нормандии, не принадлежащие к Лиге, распахнул перед королем ворота. Но Руан оказал сопротивление. Нужны были более крупные силы, чтобы взять город, для защиты которого Омаль и Бриссак призвали на помощь Майенна.

Герцог покинул Париж 27 августа, чтобы встретить в Эно Александра Фарнезе, наместника Нидерландов и генералиссимуса испанских войск. Потом он вернулся возглавить свою парижскую армию, усиленную тремя эскадронами рейтаров, ополчением {329} города Камбре и лотарингцами маркиза де Пон-а-Муссона. Стратегической целью Майенна тоже был дьеппский порт, где следовало помешать высадке английского подкрепления, обещанного королевой Елизаветой. Генрих IV бросил все силы для удержания предмостного укрепления. Единоборство началось.

Соотношение сил было не в пользу Беарнца, он это знал и отказался от сражения в сомкнутых боевых порядках на ровной местности. К этому времени он хорошо изучил ландшафт Дьеппа и его преимущества. В полутора лье от порта он обнаружил холм Арк, увенчанный замком. Именно туда следовало заманить противника. Поднаторевший в фортификационных технологиях, он превратил местность в настоящий бастион, в ловушку, куда угодит Майенн. Предупрежденный о приближении врага, он решил сначала, что тот атакует Дьепп, спускаясь по долине реки Бетюны, поэтому он укрепил фортификации города и предместья Поле со стороны берега реки. Он укрепил также замок Арк и разместил там артиллерию, которая держала под прицелом зажатую крутыми склонами долину. Были вырыты траншеи к крепостным стенам Дьеппа. Генрих проводил там все свое время, наблюдая за земляными работами. «В траншеях Арка» он написал Коризанде письмо, первое письмо короля Франции.

В последний момент Майенн свернул на Север. Его путь к Дьеппу лежал вдоль маленького притока Бетюны Ольн, в которую он впадал у подножья лесистого отрога напротив холма Арк. Генрих IV послал Карла Валуа в разведку, чтобы разузнать местонахождение врага и захватить «языков». Карл Валуа {330} выполнил задание, и король, сохраняя инкогнито, допросил одного из пленных. Тот поведал ему, что в лагере Майенна собираются привезти в Париж связанного Беарнца. Ты знаешь Беарнца? Конечно, нет, и дальше разыгрывается обычный сценарий узнавания. Согласно полученным сведениям, следовало укрепить северо-восточный фланг отрога, прилегающего к слиянию притока и реки, чтобы враг оказался в тупике, в центре четырехугольника, углы которого тоже были укреплены: дьеппский замок, предместье Поле, замок Арк и русло Ольна.

Там и произошла битва при Арке — или скорее, битвы, продолжавшиеся двенадцать дней, с 15 по 27 сентября. Ее ход был восстановлен Пьером Вассьером по свидетельствам современников и после изучения местности. Силы были неравными: 33000 или 38000 со стороны Майенна и 7000-8000 со стороны короля. Майенн был осторожным стратегом, к тому же человеком медлительным и дорожащим удобствами. Он был отягощен большой массой тела (ожирение), которое не могло выдержать ни доспехов, ни тяжелой работы. По сравнению с Беарнцем, о котором говорили, что он проводит меньше времени в постели, чем Майенн за столом, он был, конечно, форменным калекой. Беарнец, наделенный тонким слухом и быстрой реакцией, наоборот, мог мгновенно изменить боевой порядок, чтобы улучшить свое положение и использовать ошибки врага.

В первый день Майенн разделил свою армию на две части. На себя он взял главную задачу — взять предместье Поле и порт, тогда как его молодой сводный брат, герцог Немурский, должен был атаковать лагерь короля. Оборона предместья Шатильоном {331} была столь энергичной, что 16 сентября Майенну пришлось изменить свои планы. Он решил объединить свое войско в долине Ольна, где его ждал Генрих. Основное сражение началось 21 сентября, пехота на пехоту, у подножья лепрозория Сент-Этьен, возвышавшегося на склоне холма; и кавалерия на кавалерию, в долине, прилегающей к болоту, которое станет роковым для лигистов. Генрих IV сражался во главе своей кавалерии и, как уже было не раз, едва не остался на поле боя. Отряд ландскнехтов Майенна устремился к роялистам, крича, что хочет сдаться, потом, оказавшись в траншее, повернул против них оружие. Швейцарцы Галатти успешно сопротивлялись натиску лигистской кавалерии. Внезапно рассеялся туман, который окутал долину и мешал начать артиллерийский обстрел из пушек, сконцентрированных на холме. На дороге показался Шатильон и его 500 аркебузиров, форсированным маршем идущие из Дьеппа. Они с разгона врезались в ряды вражеской кавалерии, и та в беспорядке обратилась в бегство. В полдень королевские войска обеспечили себе победу. Но это было всего лишь одно сражение. Враг понес тяжелые потери, но не потерял надежды взять Дьепп, куда сразу же после окончания битвы вернулся король. Майенн снова разделил свои войска. Он штурмовал порт, но был отброшен, потом — замок Арк, где Генрих, к счастью, оставил сильный гарнизон. Но как бы король ни метался с одного участка сражения на другой, как бы ни рисковал своей жизнью в траншеях, он не мог слишком долго скрывать малочисленность своего войска. С тревогой ожидал он подкрепления из Англии, Пикардии и Шампани. Англичане подошли первыми. Лорд Страффорд привез королю Франции {332} 200000 ливров на военные расходы, порох, ядра, продовольствие и отряд из 50 дворян, которые высадились 23 сентября. Но это было только началом, через несколько дней прибыли 1200 шотландцев сеньора Оуэна, закованные в доспехи, как рыцари на старинных гобеленах, идущие в бой под звуки волынок и гобоев. Затем прибыл Ла Нокль. Он прыгнул в шлюпку, чтобы сообщить о прибытии 4000 англичан, посланных королевой Елизаветой. Несмотря на шторм, король отплыл на флагман, чтобы приветствовать британцев. Пили за успех, и каждый бокал сопровождался пальбой из бортовых пушек.

Французское подкрепление прибыло с опозданием, и не исключено, что неслучайным. Споры о первенстве разделили и задержали вельмож, которых король послал собрать новые отряды дворян. Генрих решил сгладить все разногласия. Когда он узнал об их приближении, то выехал навстречу, чтобы оказать им честь. Встреча состоялась 1 октября. Генрих, увидев, что они спешились, спрыгнул с коня и встретил их «с распростертыми объятиям». Кроме Лонгвилля и маршала д'Омона, там был граф Суассон, который отсутствовал в Сен-Клу 2 августа и теперь мог присягнуть своему кузену. Весь вечер король нарочито долго и подробно рассказывал о своих подвигах и о битвах, в которых прибывшие не участвовали. Это был им урок.

Штурм парижских предместий

После прихода подкреплений королевские войска насчитывали 18000 человек. Положение) Беарнца день ото дня улучшалось. Первое столкновение с Майенном закончилось в его пользу — теперь Дьепп {333} сможет и впредь принимать английскую помощь. В этих условиях планы, выработанные в конце лета, могли быть реализованы, но при этом основной целью оставался Париж. Хотя убийство Генриха III и заставило отложить осаду на более поздний срок, все равно она оставалась решающей операцией, так как именно она позволит покончить с распрями и закрепить власть короля над Францией. В конце августа Генрих IV еще собрался отправиться на Луару после окончания нормандского наступления. В октябре, с приходом осени, уже нельзя было терять драгоценного времени, тем более, что потерпела неудачу еще одна попытка заключить мир. Майенн отбыл в Пикардию домогаться помощи у испанцев. И поскольку он задержался в Амьене, следовало попытаться его опередить. Губернатору Санлиса Монморанси-Торе был отдан приказ взорвать все мосты, чтобы задержать продвижение Майенна, тогда как королевская армия ускоренным маршем вышла из Дьеппа. Продвигаясь без привалов, она 20 октября была в Манте, 29-го — в Сен-Клу и Медоне.

Весть о сражениях при Арке распространилась по всей стране, но освещалась по-разному. Королевские сообщения трубили о полной победе. Сведения, распространяемые Майенном, сообщали о «поражении и бегстве короля Наваррского», о предполагаемой смерти Шатильона и Конти. Согласно этим сообщениям, в Париж скоро доставят связанным «этого Беарнца», «этого ублюдка Жанны д'Альбре», и зеваки уже арендовали окна улицы Сент-Антуан, чтобы видеть, как его повезут в Бастилию. В Бордо прошел слух о его смерти, и испанский посол сообщил об этом в Рим. {334}

Когда 31 октября парижане увидели приближающуюся армию короля, их постигло жестокое разочарование. Они думали, что избавились от страхов, а выяснилось, что снова нужно готовиться к защите столицы. Несмотря на мнение авторитетных людей, парижане решили оборонять город, включая предместья. А предместья левого берега были защищены неглубоким рвом под названием «Траншея». Это решение сыграло на руку Генриху IV, так как траншею трудно было удержать под огнем артиллерии, и как только защитники отступят, осаждающие смогут воспользоваться замешательством и проникнуть за крепостную стену Филиппа Августа, единственное сильное укрепление левого берега.

Развитие событий не совсем совпало с планами Генриха IV. Разделив пехоту на три корпуса, он подошел к городу с Юга. Бирон должен был атаковать предместья Сен-Марсель и Сен-Виктор, д'Омон — предместья Сен-Жак и Сен-Мишель, Шатильон и Ла Ну — предместье Сен-Жермен. Каждый пехотный корпус сопровождало две пушки и две кулеврины, отряд пеших дворян и кавалерийский эскадрон под командованием короля, Суассона и Лонгвилля. Бой начался в предрассветном тумане, 1 ноября. Несмотря на неожиданную атаку, городское ополчение стойко оборонялось и, не отступив ни на пядь, было наголову разбито королевскими войсками. Предместья взяли с боя одно за другим, но большой кровью — только на перекрестке улицы Турнон насчитали сотни убитых горожан.

Как и следовало ожидать, парижане попытались вернуться в город, а роялисты, в свою очередь, решили воспользоваться суматохой, но потерпели {335} неудачу. Ворота Сен-Жермена, хотя и поврежденные петардой, были вовремя закрыты. Ла Ну, прыгнувший на коне в Сену, чтобы обогнуть Нельскую башню, чуть не утонул. В предместье Сен-Жак ситуация была более благоприятной — в шесть часов утра Генриха встретили там возгласами «Да здравствует король!» Падая с ног от усталости, он рухнул на охапку свежего сена в особняке Пти-Бурбон, тогда как его войска начали грабить город. Он не смог бы этому помешать, даже если бы захотел, так как давно уже не платил им жалованья. Самое большее, что он смог сделать, когда проснулся, это запретить грабить горожан 1 ноября, в День Всех Святых, а в церквах распорядился отслужить мессу в честь праздника. Потом прозвучал сигнал к штурму, поскольку поступило сообщение о близости врага.

Майенн выступил в поход, выслав вперед кавалерию под командованием герцога Немурского. Несмотря на приказ Монморанси-Торе, мост через Уазу был не полностью разрушен, и за несколько часов саперы его восстановили. В три часа пополудни герцог Немурский был уже в Париже. Второй штурм также не удался. Королю удалось захватить только предместья. Майенн с армией вошел в город, и Генрих вынужден был временно прекратить военные действия. Зная Майенна, он понимал, что герцог не отважится на сражение в сомкнутых боевых порядках, и ждал его в Пре-о-Клерк все утро 3 ноября. Потом дал приказ о снятии осады. По дороге на Юг он взял Лина и Этамп.

После военных действий, продолжавшихся свыше двух месяцев, не было никакой возможности сохранить весь личный состав столь многочисленной {336} армии. Дворяне были отпущены, Лонгвиль и Ла Ну вернулись в Пикардию, Живри — в Иль-де-Франс, Омон — в Шампань. Король оставил только наемные войска и отошел в сторону Луары на зимние квартиры. Его путь лежал через мятежную столицу его наследственных владений Вандом. 20 ноября он взял его штурмом, приказав обезглавить губернатора и повесить францисканского монаха, призывавшего к сопротивлению. Потом направился в свой добрый город Тур.

Турская пауза

Вот уже год Франция была «Турским королевством», как она была при Карле VII во время Столетней войны «Буржским королевством». В город эвакуировались члены парижских палат, которым претили незаконные действия Лиги, среди них 200 членов парижского Парламента во главе с его первым президентом д'Арле. Турский парламент признал нового короля и зарегистрировал декларацию Сен-Клу. Когда Генрих появился на заседании, он был встречен бурными овациями, то же произошло в Счетной и других палатах. Население также выказало ему свое расположение, и даже турское духовенство сочинило в его честь песню из 34 куплетов. Вот первый из них:

Воспоем же Генриха, короля своего.
Все духовенство славит его.
Он жаждет мира для всей страны.
Да будет успешна его страда,
Чтоб лилии более никогда
Не были кровью обагрены. {337}

Верный своей клятве, Генрих распорядился начать посмертный судебный процесс над Жаком Клеманом, чтобы отомстить за смерть своего предшественника. Среди 400 пленных парижан, которых он таскал за собой после неудавшейся осады, находился приор доминиканцев. Отец Бургуен, вероятно, подстрекал монаха к цареубийству, во всяком случае он произнес с амвона похвальное слово в его честь после покушения в Сен-Клу. Доминиканец был приговорен к смертной казни, четвертован, тело его было сожжено, а прах развеян по ветру. Возмездие должно быть устрашающим, ибо Генриха повсюду окружали враги. Даже в роялистском Туре, два месяца без малого тому назад был раскрыт заговор. Бывший губернатор города дю Вержье замыслил поднять народ, схватить роялистских вождей и открыть ворота лигистским войскам маршала Ла Шатра.

Трудно переоценить опасность заговора. Он поставил бы под угрозу существование правительства, которое находилось в Туре со 2 августа. Король продолжал вести кочевую жизнь и не мог подвергать своих советников превратностям войны. Наряду с Парламентом и Счетной палатой, в Туре заседал Королевский совет, представляющий административную власть во время смут. Он заседал под председательством двух прелатов, кардинала Вандома и кардинала Ленонкура. Первому, кузену Генриха IV, была доверена государственная печать королевства. Для текущих дел и исполнения своих поручений Генрих IV сохранил штат государственных секретарей своего предшественника. Финансами продолжал заправлять маркиз д'О. Тур был также центром роялистской {338} агитации: печатных изданий и гравюр, распространяемых по всей Франции.

Новости из Франции были разными. Лига прочно укрепилась в некоторых регионах, остальные поддались роялистской пропаганде. Конечно, определяющей была позиция наместников. Наместники Берри, Бурбонне, Ла Марша и Лимузена стали на сторону Генриха IV. Парламент Ренна перешел в лагерь роялистов, вопреки экстремистской позиции губернатора Меркера, а может быть, именно из-за нее, так как его в городе недолюбливали. Парламент Бордо все еще колебался. Парламент Гренобля оставался лигистским, но тем не менее отверг притязания на корону герцога Савойского. В других местах ситуация была неясной, например, в Провансе. В Лангедоке Монморанси поддерживал Генриха IV, но тулузский парламент упорно его не признавал. В Санлисе был раскрыт заговор ремесленников против роялистов. Итог первых месяцев царствования был неутешительным.

В этих неблагоприятных условиях не могло быть и речи о созыве Генеральных Штатов. Для достижения победы оставалось только завоевывать популярность крупными военными действиями, активизировать обработку общественного мнения и искать дополнительную помощь как у дворянства, так и у иностранных друзей. Уладив несколько неотложных дел, король снова отправился на войну. Турская пауза длилась одну неделю.

Поскольку бассейн Сены оставался ненадежным, если не полностью враждебным, Генрих выбрал для своей стратегической базы долину Луары. 2 декабря он взял Ле Ман, 10 октября распахнул свои ворота {339} Лаваль. Лавальское духовенство, как и турское, устроило королю овацию. Это доказывало, что присоединение духовенства нарастало при содействии двух кардиналов из Королевского совета. Король был вознагражден за свои усилия вести политику терпимости и всепрощения. Он приказал также уважать католическую религию, охранять жизнь и собственность служителей церкви и вернул епископские престолы умеренным прелатам, которые были изгнаны лигистами. Эту политику он вел почти в одиночестве и вопреки неодобрению гугенотов из своего окружения. Их упреки его тяготили, и он в ноябре признался в этом Морнею, одному из немногих, кто был в этом вопросе с Генрихом солидарен. А недовольство уже давало о себе знать.

В Сен-Жан-д'Анжели протестантское собрание прислушалось к голосам сепаратистов. Под предлогом «неуверенности в крепости моей веры» (это слова Генриха) оно решило выбрать нового покровителя Протестантской церкви. Для Генриха было бы крайне опасно, если б гугеноты ушли с его службы, оставив его наедине с новым окружением. Все гугеноты Франции пристально следили за его действиями. Их можно понять: ведь никогда его положение не было столь двусмысленным. Хоть он и присутствовал на причащениях и проповедях, все знали, что он пообещал созвать собор и выслушать наставления католических богословов. А это уже попахивало отречением от протестантства. Только война могла на время заставить гугенотов забыть об этой неопределенности во имя борьбы с общим врагом, но даже самые истовые французские кальвинисты понимали, что эта война не принесет им никакой выгоды. Впрочем, {340} к кому им было примкнуть в 1590 г.? Создание третьей силы было нереальным, так как нельзя было рассчитывать на то, что все старые боевые товарищи отступятся от короля.

В Лавале к королю присоединился последний из его кузенов Бурбонов, принц Домб, сын герцога Монпансье; он привел с собой часть бретонского дворянства. С этим новым пополнением король догнал Бирона, которого он выслал вперед в Алансон. Целью Генриха было возобновление военной кампании в Нормандии, прерванной прошлой осенью. Направляясь в Руан, он по пути взял Аржантон, Дом, Рон, Фалез, Байе, Лизье, Понт-Одемар, Пон-л'Эвек, Онфлер. Почти вся Нормандия оказалась в его власти, и он на каждом этапе посылал победные сводки. «Господь продолжает осыпать меня своими милостями, — писал он Коризанде, — как Он это делал и до сих пор. Я взял город Лизье, стреляя из пушек только ради забавы. И скажу вам, что Господь настолько милостив ко мне, что в моей армии, которая растет с каждым днем, почти нет болезней и сам я никогда не был так здоров и никогда не любил вас так, как сейчас».

Битва у Иври

Пока Генрих давал передышку своему войску на Луаре, Майенн делал то же самое на Сене. На 15 января был назначен сбор всего лигистского дворянства, и в феврале взятые королем города снова перешли в руки противника: Венсенн, Понтуаз и Пуасси. После осады Мелана Майенн двинулся навстречу королевским войскам, сражение произойдет у Иври. Это был второй акт. {341}

Озабоченный лигистским продвижением, которого он одновременно опасался и хотел, Генрих IV прервал нормандскую кампанию, как только узнал, что Майенн осадил Мелан, то есть готовился перейти на правый берег Сены. Король поручил Монпансье с частью армии продвигаться дальше, а сам повернул назад. Он вернулся на Сену и вернул захваченное лигистами. Чтобы помешать контрнаступлению, он решил оставаться на месте. Подступы к Нормандии были заблокированы войсками, рассредоточенными в долине рек Эр и Вегр. Сам король осадил стратегически важный город Дре. Этот момент Майенн счел подходящим для наступления и форсированным маршем направился к городу.

Узнав об этом, Генрих IV немедленно снял осаду и отошел к Понанкуру со всей армией. Он понимал, что столкновение произойдет в скором времени, и ему нужно самому выбрать место битвы, пока противник не оттеснит его на невыгодную позицию. 12 марта Майенн вошел в долину Эра, думая, что преследует беглеца. Так как он увидел перед собой лишенную защитников местность, то решил, что сможет расчистить подступы к Парижу и вернуться в Южную Нормандию. В Нонанкуре же готовились к сражению.

13 марта король дислоцировал армию между деревнями Фуркренвилль, где была его штаб-квартира и Бастиньи. Деревня Иври, по названию которой будет названа победа, находилась напротив, на берегу Эра. Появился Майенн, все еще считая, что преследует отступающего противника, и натолкнулся на вражескую армию.

Сражение началось на следующий день, 14 марта. Королевская армия, как всегда, выстроилась в сомкнутом {342} боевом порядке, каждый кавалерийский эскадрон был подкреплен пехотными полками. Король провел часть ночи, проверяя сторожевые посты, уточняя особенности местности, выполняя, по словам д'Обинье, «функции унтер-офицера». Потом он два часа поспал на соломенном тюфяке. Чувство личной ответственности возрастало у него с каждым сражением. «Вы поставили на карту свое королевство», — скажет ему на следующий день Морней. Конечно, он был игроком, но все более и более внимательно подсчитывающим свои козыри.

Когда рассвело, он существенно изменил боевой порядок, сообразуясь с погодными условиями. Армия немного переместилась, чтобы стать спиной к солнцу и ветру, гнавшему пушечный дым. После молитвы Беарнец обратился к своим солдатам: «Друзья мои, Бог за нас, там наш враг, здесь ваш король, высматривайте мой белый султан, вы его обнаружите там, где дело идет к победе и славе!»

Майенн начал сражение, бросив вперед легкую кавалерию, которую тут же потеснил маршал д'Омон. Но вслед за этим немецкие рейтары по недоразумению смешались с пехотой герцога Монпансье, что вызвало смятение в королевском войске. Как и в предыдущих сражениях, первая схватка складывалась не в пользу короля. Казалось, поражение неминуемо. Получивший четыре раны Рони выбрался из свалки и укрылся под грушевым деревом, уже ни на что не надеясь. Но король взял себя в руки и бросился в гущу сражения, увлекая за собой свою кавалерию. Королевский султан сыграл тогда свою историческую роль. Его белые перья послужили сигналом к новой атаке. Король стрелой промчался сквозь ряды {343} вражеской армии и остановился далеко позади, там, где сейчас стоит памятная стела. Эффект внезапности сыграл свою решающую роль. Вражеская кавалерия обратилась в бегство, и Майенн трижды безуспешно пытался остановить бегущих. Одни утонули, переплывая через Эр, а те, кто добрался до противоположного берега, в панике продолжали бежать. Вся пехота Майенна оставалась на поле боя, но солдаты, лишившиеся командиров, не были способны к сопротивлению. Победа была еще более впечатляющей, чем при Арке. Враг потерял 6000 убитыми — огромная цифра по тем временам, — тысячи попали в плен, было захвачено сорок знамен и вся артиллерия. Успех был полным. Еще один раз, и теперь уже в открытом поле, королевская армия победила врага, несмотря на его численное превосходство. Тогда как в лагере противника царило уныние, Генрих IV торжествовал победу. Во все дружественные страны полетели депеши, но в суматохе забыли о королеве Англии, которая, естественно, обиделась. Было распространено официальное коммюнике: «Господь по своей милости дал мне то, чего я больше всего желал: победу над врагами». Помощь Всевышнего была лучшим оправданием действий Генриха. «Его Величество был во главе своего эскадрона, в первых рядах которого находились принцы, графы, кавалеры ордена Святого Духа и дворяне первых семей Франции». Родилась новая песня:

Генрих — первейший король среди всех.
С ним побратался навеки успех...

Авторство одного благодарственного гимна Господу приписывалось самому Генриху: {344}

О Господи, на радость всей земли
Посланца своего нам ниспошли.
Пусть снизойдет он в дивной колеснице
С небесных высей, из-за облаков,
Чтоб поразить Твоих, Господь, врагов
Мечом, что молнией горит в его деснице.

Многочисленные сочинители прославляли короля, потомка Людовика Святого, признанного своими подданными благодаря его подвигам во имя родины. Генрих стал олицетворением Франции. Есть ли лучшее доказательство правоты его дела, чем видеть его среди древней знати в сопровождении «двух тысяч дворян, с ног до головы закованных в латы, горящих желанием послужить своему королю и отечеству»? И неизвестный автор заканчивает: «Воюют не стенами, а мужами». Намек ясен. Париж надеется на свои стены, но долго ему не продержаться.

В ознаменование победы было выпущено большое количество медалей. На лицевой стороне король изображен как император, в лавровом венке, поверх доспехов наброшена львиная шкура. Такое же изображение было воспроизведено позже, но на оборотной стороне воинские символы уступают место буколикам Вергилия: пахарь идет за плугом, влекомым двумя быками. Латинская надпись гласит: «Мир разгоняет тучи на земле, подобно солнцу — на небе».

В тот же день, когда закончилась битва у Иври, роялисты в ста километрах оттуда одержали еще одну викторию. Затем последовала целая серия новых побед. В Либурне жители встретили роялистов возгласами «Да здравствует король!» Парламент Бордо наконец принял решение признать короля. {345} Генрих приблизился к Парижу. Заставит ли призадуматься столицу его триумф?

Блокада столицы

Парижане не стали благоразумнее, чем за четыре месяца до этого. В столице продолжали циркулировать ложные слухи и даже появилось фальшивое письмо Генриха IV к королеве Елизавете Английской, новой Иезавели, где он пишет ей о мерах, которые намерен предпринять, чтобы обратить всех французов в протестантство. Город превратился в настоящую цитадель католицизма. Король неоднократно пытался решить дело миром, но, убедившись в тщетности своих усилий, начал осаду Парижа. Поскольку из-за малочисленности своих войск он не мог ни полностью оцепить весь город, окруженный толстыми стенами, ни взять его штурмом, ему оставалось только одно средство: голод. При каждом продовольственном кризисе последних лет городские власти ввозили продовольствие, но запасы были незначительными, поэтому следовало только подождать, пока они иссякнут, и помешать их пополнению.

Для «доброго короля», заботящегося о благе бедного люда, это было ужасное решение. Ведь он обрекал на бедствия самый большой город Запада, ради того, чтобы завладеть им. Неизвестно, кто подсказал ему этот план. С другой стороны, нельзя усомниться в искренности всех свидетельств его заботы о народе, содержащихся в его письмах и речах. Но факт есть факт. Объяснение, возможно, кроется в его скептицизме. Как и Монтень, он не мог принять религиозного {346} фанатизма. Вера, призывающая к: мученичеству, была недоступна его пониманию, в его глазах эти «ревностные католики», готовые отдать свою жизнь за религию, были потерявшими разум изуверами, сбитыми с толку интриганами и возмутителями спокойствия.

Но какими бы ни были парижане, с его точки зрения, безумцами, они вынуждены будут подчиниться своим природным инстинктам. Как только заявит о себе пустой желудок, как только бездомные начнут умирать на улицах, а дети плакать, их фанатизм, как он полагал, растает, как лед во время оттепели. Действительность его жестоко обманет. Ужас перед лишениями, страх перед голодом, болезни и смерть не сломят дух парижан. Такой реакции он не предвидел, она не соответствовала ни его опыту, ни его умственному складу.

Экономическая блокада началась с взятия 1 апреля Корбея, через который по Сене доставляли продовольствие. Потом король занял Мелен, Бре и Монтеро, города на Марне и Уазе. Живри преградил дороги из Бургундии и Лиона. После этой первой операции король сжал кольцо вокруг столицы, овладев с 9 по 11 апреля мостами из Сен-Клу, Пуасси, Мелона, Сен-Мора и Шарантона, Чтобы преградить путь судам с продовольствием и дать проход армии, у Каррер-сюр-Сен был возведен понтонный мост. Под конец король начал дислоцировать свои части. Предыдущий опыт показал, что атаковать с левого берега было большой ошибкой, так как город сохранял связь с Севером, а именно с Севера и приходила помощь. На этот раз Беарнец занял правый берег. Он разместил штаб-квартиру у Монмартра и распределил {347} войска по соседним населенным пунктам. Батарея тяжелых орудий сначала разместилась напротив ворот Монмартра, чтобы разрушить их прицельной стрельбой, два легких артиллерийских орудия установили на вершине холма, а два других — на Монфоконе, у подножья знаменитой виселицы, чтобы произвольно обстреливать город, держа в страхе население.

Майенн известил короля Испании о том, что готовится новая осада: «Что меня больше всего волнует, так это Париж, против которого враг бросит все свои силы». Но его отношение к Филиппу II было неоднозначным. Он оставался сторонником Карла X Бурбона и именно благодаря кардиналу был назначен наместником. Поэтому он попросил парламенты лигистских городов снова утвердить его в этой должности. Но члены Парижского Парламента пошли еще дальше и обсудили возможность назначения протектора королевства, считая, что наместник не обладает достаточной властью. Делегаты от шестнадцати кварталов Парижа, которых сокращенно называли «Шестнадцать», в декабре предложили кандидатуру короля Испании. Майенн ловко увернулся от удара, предложив назначить папу, которого он не так опасался. Одновременно наместник объявил о созыве в феврале Генеральных Штатов в Лиможе. Он созвал также в Сен-Дени военный совет, на котором присутствовали испанский посол, папский легат и лотарингские принцы. Майенн предложил им остаться в осажденном городе, тогда как сам он займется организацией армии, прибегнув к помощи иностранцев и объявив новый призыв среди французских лигистов. Этот последний источник вскоре иссяк. За пять {348} с половиной месяцев он наберет всего лишь 5000-6000 человек.

Его брат, герцог Немурский, талантливый двадцатидвухлетний полководец, был назначен комендантом Парижа. Он быстро пополнил запасы продовольствия, но запасы пшеницы и вина позволяли продержаться не более месяца. Герцог пополнил также личный состав своих войск 1500 ландскнехтами, 1500 швейцарцами и аркебузирами и городским ополчением по 3000 человек от каждого квартала, что в общей сложности составляло 43000 горожан. В июле он приказал взять на учет всех годных к военной службе мужчин от семнадцати до шестидесяти лет. Городские власти распорядились, чтобы в двадцать четыре часа покинули город крестьяне, прибывшие с сельскохозяйственными продуктами, а также все бродяги; но приказ, отданный 2 июня, не был выполнен. 30000 иждивенцев остались на содержании города.

Королевская армия по сравнению с парижским гарнизоном была малочисленной: 13000 солдат. Но даже если бы она смогла успешно провести штурм, король не рискнул бы ввести свои войска в город из опасения, что они растворятся среди населения. Оставалось только экономическое и моральное давление, но это было оружие замедленного действия, что давало Майенну время организовать сопротивление. Однако у Генриха IV не было другого выхода, так как Париж оставался первостепенной целью, настоящим ключом от королевства.

Окружение началось 7 мая, в тот самый день, когда Сорбонна еще раз предала анафеме осаждавших и пообещала мученический венец всем, кто умрет на боевом посту. Монахи и священники организовали {349} вооруженное ополчение из 1200 человек, чтобы стать во главе прихожан и повести их в новый поход против неверных. Казалось, само небо благословило их усилия. 12 мая парижане отразили атаку на предместья Сен-Мартен и Сен-Дени. Окрыленные успехом, осажденные торжественной процессией прошли по улицам города во главе с монахами из ордена капуцинов и фельянов. В соборе состоялась церемония принесения клятвы, каждый обязался отказать в повиновении еретику и отдать жизнь во имя защиты религии и города.

Через месяц наступил настоящий голод, и парижская буржуазия, состоявшая в большинстве из «политиков», стала роптать, осуждая радикалов. Генрих посчитал, что наступил подходящий момент обратиться «к жителям нашего города Парижа» (15 июня). Он пообещал им свою милость и любовь и обязался не преследовать за веру, если они его впустят в город. Призыв остался безответным, и тогда он в течение трех дней обстреливал город из пушек, а 19 июля захватил Сен-Дени.

Его армия значительно возросла за счет пополнения из провинций. У него уже было около 25000 солдат, из них 3500 дворян. В ночь на 27 июля под командованием короля начался штурм по всем направлениям. Были взяты все предместья правого берега, армия сооружала земляные валы, возводила баррикады, обстреливала из пушек ворота и стены, чтобы преградить доступ к ним защитникам, но все усилия разбились об ожесточенное сопротивление парижан. Уступать они явно не собирались.

Начался страшный август 1590 года. Продовольствие закончилось. В богатых домах еще оставались {350} запасы, но люди скромного достатка голодали. Вместо пшеничного хлеба в пищу употребляли отрубной, но вскоре и он исчез. Хлеб начали печь из чего попало. По словам герцогини Монпансье, люди собирали на кладбищах кости, толкли их и пекли из них хлеб. «Те, кто его ел, умирали, — писал Пьер де Л'Этуаль — мне дали один такой кусочек, и я его долго хранил». Что касается мяса, то начали с лошадей, затем стали есть ослов, потом перешли к собакам, крысам и мышам. «Ландскнехты, люди бесчеловечные и дикие, стали охотиться за детьми и съели троих». Вскоре «бедному народу» пришлось есть шкуры животных, изделия из кожи, траву и свечи.

Не все безропотно переносили бедствия. По инициативе нового президента парламента Барнабе Бриссона образовалась пацифистская партия. 27 июля и 8 августа эта группа собрала во дворе Дворца Правосудия толпу, которая кричала: «Хлеба или мира!» Совет Шестнадцати не собирался уступать капитулянтам, и манифестацию разогнали силой, а тех, кто громче всех кричал, повесили.

И тем не менее даже среди лигистских властей были люди, пытавшиеся вести переговоры. Несмотря на клятву в Соборе Парижской Богоматери, ярый лигист, епископ Лиона д'Эпинак и известный политик епископ Парижский отправились к Генриху IV в аббатство Сент-Антуан-де-Шам. Их послал к «королю Наваррскому» совет, собравшийся во Дворце Правосудия, чтобы просить его «вступить на путь умиротворения всего королевства». Потом ту же просьбу они должны были передать герцогу Майенну. «Постойте, — воскликнул Генрих IV, — {351} если я только король Наваррекий, то усмирить Францию и Париж не в моей власти. И хотя мне не по душе такое умаление моего сана, я не буду этот вопрос обсуждать. Знайте, что я превыше всего желаю видеть свое королевство спокойным. Я люблю столицу, как свою старшую дочь, и хочу ей добра, но пусть она признает королем меня, а не герцога Майенна или Филиппа II». Оба прелата довели до его сведения, что город будет защищаться до конца, но истинное их намерение заключалось в том, чтобы отсрочить решительный штурм и тем самым дать возможность подойти вспомогательным войскам. Король не дал себя провести, он прекрасно все понял, но не мог допустить, чтобы говорили, будто бы он отказался от переговоров и проявил бесчеловечность по отношению к своим подданным парижанам. 20 августа он разрешил покинуть город женщинам, детям, школярам, а потом и всем, кто этого хотел. Из аристократической солидарности он приказал также снабдить продовольствием принцев. Эти решения, продиктованные чувством сострадания, а может быть, и дальновидностью, не понравились королеве Англии. Она сочла это большой ошибкой, так как у врага сократилось число лишних ртов, и будет долго еще упрекать в этом своего союзника. Она никогда не проявила бы подобной слабости по отношению к бунтовщикам.

Испания избрала новую тактику. Поскольку Майенн потерпел ряд поражений и допустил много оплошностей, войсками, обещанными лигистам, должен впредь руководить испанский штаб, а точнее, герцог Пармский Александр Фарнезе, испанский наместник Нидерландов. Фарнезе был величайшим {352} полководцем того времени. Он доказал свои военные и политические способности, укрепив власть испанцев в Нидерландах. Но несмотря на свои сорок четыре года, он был больным человеком, предчувствующим приближение смерти. Зная о большом значении, которое его государь придавал событиям во Франции, он решил добросовестно выполнить свой долг, но не рисковать своей репутацией в битвах с сомнительным исходом. Этот внук императора Карла Пятого был вдумчивым тактиком, долго готовящим каждую операцию, чтобы добиться гарантированного успеха, и никогда не отклонялся от своих планов. Для Генриха IV, склонного к внезапным озарениям и стремительным действиям, Александр Фарнезе был опасным противником.

До сих пор выполнить волю своего короля герцогу Пармскому мешали болезнь и мятежи в Нидерландах. Наконец 13-тысячная испанская армия тронулась в путь. 15 августа она соединилась с войсками Майенна. Вражеская армия приближалась к Парижу. 22 августа ее авангард был замечен неподалеку от Сен-Клу.

Снятие блокады

Королевский совет разошелся во мнениях по поводу дальнейших действий. Ла Ну предлагал не удаляться от Парижа, чтобы не лишаться преимуществ, достигнутых блокадой. На его взгляд, нужно было выждать, пока враг приблизится к пересеченной местности, к реке или лесу, и там застать его врасплох и разбить. Тюренн согласился с этим планом. Маршал Бирон, наоборот, советовал идти {353} навстречу противнику и атаковать его там, где он находится, что было бы равносильно снятию осады. Позже маршала упрекали за то, что он умышленно дал скверный совет, чтобы отомстить королю, который все еще не отдал ему графство Перигор, обещанное 2 января 1589 г.

Мнение Бирона возобладало. Армия снялась с лагеря и пошла на Северо-Восток. В ночь с 29 на 30 августа король покинул свою штаб-квартиру в Шайо. Он собрал свою 25-тысячную армию в долине Бонди и 31 августа двинулся навстречу врагу. Он был убежден, что предстоит третья великая битва. Если он победит союзные войска, Париж упадет в его руки как спелый плод. В тот же вечер он описал свои переживания маркизе де Гершвилль, любви которой он в то время добивался: «Моя повелительница, я пишу вам эти строки накануне сражения. Исход его в деснице Господа, который уже распорядился, дабы случилось то, что должно случиться, и то, что он считает нужным для своей славы и блага моего народа. Если я проиграю, битву, вы меня никогда не увидите, я не из тех, кто бежит или отступает. Но заверяю вас, что если я буду умирать, моя предпоследняя мысль будет о вас, а последняя — о Боге, которому я вас препоручаю, как впрочем, и себя самого». Дотоле он еще не писал о возможности своей смерти.

Но сражения не будет. У знав, о приближении Генриха, Фарнезе и Майенн, которые шли вдоль по течению Марны, укрылись за небольшим болотом. Фарнезе знал о численном превосходстве королевских войск, так как наблюдал за ними с холма, и решил не ввязываться в бой. Ему поручили освободить {354} Париж и обеспечить пополнение запасов продовольствия, остальное же — ненужный риск. Генрих IV тщетно несколько раз пытался навязать ему сражение. Он хотел выманить кабана из чащи, где тот затаился, но Фарнезе так и не вышел из своего убежища. Позже при первом же удобном случае он тайно ускользнул оттуда. 6 сентября его войско украдкой двинулось к Марне, переправилось через реку по наспех сооруженному мосту и напало на Ланьи. Операция была проведена так ловко, что Генрих IV не смог помочь городу. 7 сентября Ланьи капитулировал. А именно этот город контролировал речные перевозки по Марне.

Обманутые в своих надеждах на сражение, которого они с нетерпением ждали, дворяне один за другим попросили разрешения удалиться. Армия распалась за несколько дней. 11 сентября король вынужден был распустить оставшуюся часть личного состава. Когда он расставил в соседних с Парижем городах гарнизоны, у него осталось так мало солдат, что он не смог помешать Фарнезе захватить Сен-Мор, Корбей и Шарантон.

За две недели тщательно подготовленное для блокады войско прекратило свое существование. 30 августа в Париж прибыл первый обоз с продовольствием. Фарнезе сразу же после окончания своей миссии благополучно покинул Францию через Пикардию, несмотря на беспрестанные налеты роялистов и враждебность крестьян. Заканчивался 1590 год. Казалось, Арк и Иври ничего не дали. Король остался там же, где был 2 августа. О предел унижения! Парижане, которым удалось в одиночку защититься от своего короля ценой героически перенесенных ужасных {355} страданий, одержали последнюю победу. 19 января 1591 года провалилась попытка нескольких переодетых мельниками дворян открыть ворота города, «Мучной день» преисполнил радостью и гордостью участников сопротивления, его сохранили в памяти как одну из героических дат лигистского календаря.

В то воскресенье — с нами Бог! — Умишком небогатый,
Не смог застигнуть нас врасплох Наш королек рогатый... {356}

Глава седьмая.
Буря.
1591—1592

1590 год не принес удачи ни Генриху IV, ни Лиге. Он даже преумножил всеобщее замешательство, страна жила в ожидании и страхе перед новыми испытаниями. Две смерти снова поставили под вопрос маневры Лиги по поводу выбора наследника короны. 9 мая умер так называемый Карл X, старый кардинал Бурбонский. Если его жизнь во мраке тюремной камеры не имела большого значения, то его смерть могла вызвать раздоры из-за престолонаследия и увеличить число претендентов. Как только стало известно о его болезни, Сорбонна снова подтвердила, что король Наваррский лишен права наследования и следует продолжать сопротивление. Кардинал Вандомский, сопровождавший останки своего дяди в Галльон, решил, что именно он имеет право наследовать покойному. 15 мая эта новость дошла до Парижа, совпав с началом блокады, а через несколько дней до Перроне, где находился герцог Майенн. Вопрос о короне был временно отложен, так {357} как все Бурбоны, единственные потомки Людовика Святого, находились в лагере Беарнца — и протестанты, и католики.

Следующим умер другой старец, другой прелат — папа Сикст V. Гневливый наместник Святого Петра менял свое отношение к Генриху IV по мере того, как возрастали испанские притязания на господство. Он отказался отлучить от церкви присоединившихся к королю католических дворян, а также поднять налоги всего европейского духовенства, чтобы финансировать крестовый поход против Беарнца. Сикст V отказался также предоставить Лиге денежную помощь и согласился принять в качестве посла еретика, герцога Люксембургского. Что касается его легата в Париже, который превысил свои полномочия, то он пригрозил отрубить ему голову, если тот немедленно не покинет Париж и не присоединится к роялистским кардиналам в Туре. Он умер 27 августа 1590 года. Его внезапная смерть была слишком уж на руку Филиппу II, чтобы казаться естественной. Сразу же заговорили об отравлении. Известие о его кончине вызвало в Париже ликование, так там ненавидели «злого и хитрого» владыку. В Риме конклав дважды избирал верных приверженцев Мадрида, сначала Урбана VII, который вскоре умер, потом Григория XIV. Последний покорно утвердил буллы об отлучении Генриха IV от церкви. Новые папские буллы будут вывешены в Соборе Парижской Богоматери 3 июня 1591 года.

Трудный выбор

Новости из Италии были неблагоприятными, но и во Франции дело обстояло не лучше. Поскольку {358} Карл X умер, Филипп II решил приложить все усилия, чтобы добиться избрания своей дочери королевой Франции. Испанские войска вторглись в Лангедок, несмотря на сопротивление, оказанное Монморанси. В Бретани герцог Меркер до сих пор не мог одолеть одного из Бурбонов, принца Домба, но прибытие испанских кораблей помогло лигистам взять верх. Высадилось 4000 солдат. Сначала они заняли предмостное укрепление, потом овладели Эннебоном. При осаде Ламбалля Генрих IV потерял одного из своих самых способных полководцев, героического Ла Ну. В Провансе герцог Савойский взял Фрежюс, потом Драгиньян, Экс и Марсель. Герцог был назначен генеральным наместником и наследственным графом Прованса. Он получил в ленное владение эту жемчужину французской короны от короля Испании, а не от короля Франции! Начался распад государства.

Уныние сломило моральный дух короля. «Господь дарует мне мир, — писал он Коризанде в начале блокады, — чтобы я смог немного отдохнуть. Я очень постарел. Нет числа злодеям, которых посылают меня убить, но Господь меня сохранит». Трудно сказать, было ли это равнодушие, фатализм или легкомыслие, но время от времени ему удавалось отвлечься от общего кризиса, спрятаться от бушевавшей бури и сосредоточить внимание на сегодняшнем дне и на своей борьбе. Этой ценой он выжил, а время меж тем работало на него. Но великих планов пока не было. Бороться с унынием ему помогала его личная храбрость. «Мне верно служат, — писал он далее своей возлюбленной, — и признаюсь вам, что враги мне скорее докучают, чем страшат меня». В письме к {359} Рони, упрекавшего его в том, что он слишком рискует: «Друг мой, поскольку я сражаюсь за свою славу и корону, я ни в грош не ценю свою жизнь и все прочее». Каждое слово здесь — правда. Слава и корона — вот два земных блага, к которым он стремился. Первое роднит его с его дорогим дворянством, роднит и делает соперником, потому что он ревниво относится к успехам своих помощников. Он кривится, слушая об успехах своего кузена Суассона или Тюренна. Он иронизирует, когда Живри напыщенно сообщает ему о взятии Корбея и Ланьи: «Твои победы мешают мне спать, как давние победы Мильтиада и Фемистокла». Второе благо, корона, — это дело между Богом, отечеством и им самим. Никто в мире не разделит его судьбу. Никто не может диктовать ему свою волю. Подобно античному герою, он в одиночку несет бремя своего высокого предназначения. Что ему смерть, если он умрет увенчанный короной и прославленный на века. Однако полтора года войны «по-гугенотски» показали, что можно из нее извлечь. Не слишком много. Армия, которую приходится то собирать, то распускать, хроническое безденежье, непрочность союзов — с этим далеко не уедешь. А его противник — это уже не Майенн, лишенный войск, как и он сам, а Фарнезе с прославленной испанской пехотой, к тому же регулярно получающей жалованье. После многих проб и ошибок король вынужден будет постепенно менять тактику.

Первый вариант — предоставить Париж его мятежной судьбе, но он не сразу на это решится. Второй вариант — старательно избегать крупных столкновений с испанской армией, если она вернется во Францию, хоть и чрезвычайно велико будет {360} искушение. Третий вариант — возобновить осадную войну, сделав упор на северную часть страны, чтобы пробить брешь в самых сильных лигистских регионах и создать заслон между Парижем и пикардийской границей. Жадная семья Габриель д'Эстре в некоторой степени повлияет на выбор этого варианта.

Нет короля Франции без канцлера. До сих пор эти обязанности временно исполнял кардинал Вандомский, но в декабре 1589 г. Генрих IV отобрал у него печати и 18 июля 1590 года назначил на его место канцлера прежнего короля, Филиппа де Шеверни. Конечно, он был пожилым человеком, угодливым, хитрым и малосимпатичным, и к тому же причинил много зла гугенотам, пока был у власти. Но времена изменились, и сегодня он мог принести большую пользу. Одно его имя покажет, что Франция не умерла. В том же месяце Королевский Совет пополнился еще одним влиятельным и уважаемым человеком, герцогом Неверским. Он был храбр, честен, неподкупен и умен.

Чтобы завоевать сердца, была предпринята новая пропагандистская кампания. В течение двух лет возрастало число патриотических сочинений, монархических трактатов и сатирических листков. Сюжетов для них было предостаточно с тех пор, как испанцы и савойцы захватили французские территории. Вершин красноречия достигли Антуан Арно и Мишель Юро. Произведение первого «Антииспанец» прозвучало как трубный звук. «Кровожадные тигры, — обращается он к подданным Филиппа II, — это вам не американские индейцы, неужели вы не боитесь, что вам придется встретиться лицом к лицу с тысячами настоящих французов, которые дадут вам сотни баталий, прежде {361} чем стать испанцами? Пусть прежние короли Франции поднимутся из своих могил, чтобы прогнать этих полумавров, полуевреев, полусарацин. О Франциск I, о Генрих II, наши добрые короли, восстаньте из мертвых, разве вы не видите, что ваш смертельный враг занимает ваше королевство, ваш город Париж, ваш дворец, ваш Лувр?»

Союз с протестантскими государствами был необходим, чтобы увеличить ряды наемников. В Лондоне Тюренн терпеливо выслушал язвительные упреки Елизаветы по поводу организации блокады. Но потом королева смягчилась и собственноручно вышила белую перевязь для своего союзника, но этим и ограничилась, пока не узнала о высадке испанцев в Бретани и о взятии Эннбона, — это уже было непосредственной угрозой для Англии. Во Францию было послано 6000 англичан. В январе 1591 года Тюренн был в Голландии, потом в Германии. Принц Христиан Ангальтский пообещал привести через Арденны войска, набранные маркграфом Бранденбургским, ландграфом Гессенским, герцогами Саксонским и Вюртембергским и курфюрстом Пфальцским. Из Швейцарии прибыло еще 6000 солдат, и король купил в Швеции 6000 пушечных ядер. Таким образом, была сформирована армия численностью 30000 человек. В декларации от 8 марта 1591 года король распорядился, чтобы все дворяне от 20 до 60 лет явились в канцелярии судебных органов и сенешальств и заявили о своем желании служить в войсках короля. Однако наемники оставались основной ударной силой, а им нужно было платить.

Но платить-то было нечем. Король одалживал деньги то у жителей Ла Рошели, то у своего кузена {362} кардинала Вандомского, то у членов Королевского Совета. Герцог Неверский продал свое столовое серебро, чтобы заплатить швейцарцам. Но основными кредиторами были, конечно, иностранные союзники: королева Англии, принцы и города Германии.

После неудачной блокады столицы в качестве театра военных действий был выбран северо-западный парижский район. Генрих IV вошел в него, преследуя отступающего Фарнезе, да там и остался. Члены Королевского Совета предложили возобновить наступление на Нормандию, чтобы взять Руан, все еще не признававший короля. Почти вся Нормандия перешла на его сторону, кроме ее столицы, и ходили слухи, что возникли глубокие разногласия между нормандским парламентом, наместником, городскими властями и жителями. Однако король направит свои усилия на Шартр. Историки, как правило, осуждали его за это и приписывали его решение влиянию Габриели д'Эстре, новой звезде, восходящей на его небосклоне. Вне всякого сомнения, на ней лежит вина за многие непоследовательные военные инициативы 1591—1592 гг., но отнюдь не за все.

Габриель

С тех пор как Великий Повеса уехал из По и Ажетмо, он не хранил верность Коризанде, и все об этом знали. Он, конечно, продолжал поверять просвещенной графине свои сокровенные мысли и заботы, но пыл своей страсти дарил случайным подругам на бивуаках и в военных лагерях. Какое-то время его официальной любовницей числилась Эстер Эмбер. Одни уступали после настойчивых домогательств, {363} другие предлагали себя сами, и только одна наотрез отказала — Антуанетта де Пои, маркиза де Гершвиль, принадлежавшая к одной из самых знатных семей Сентонжа. Она блистала при дворе Генриха III, когда была супругой Анри де Силли, графа де Ла-Рош-Гийона. В 1586 г. после смерти мужа она удалилась в свои земли в Нормандии. Там зимой 1589 г. с ней и познакомился король. Маркиза принимала ухаживания, но не захотела фигурировать в его «донжуанском списке». Пришлось смириться. Вскоре Антуанетта вторично вышла замуж за Шарля дю Плесси Лианкура, который будет губернатором Парижа, а Антуанетта станет первой придворной дамой жены Генриха IV — королевы Марии Медичи.

Генрих быстро утешился в объятиях веселых монахинь. Размещение штаб-квартиры на Монмартре позволило королю и его товарищам вкусить любовь хорошеньких бенедиктинок из соседнего аббатства. Аббатисе Клод де Бовилльер было 18 лет. Она недолго сопротивлялась смелым атакам своего государя. Потом, 31 июля, штаб-квартира разместилась в Лоншане, недалеко от аббатства францисканок, чья распущенность была общеизвестна. Лоншан и Монмартр называли «складом армейских боеприпасов», как свидетельствует д'Обинье. Король одарил там своим вниманием двадцатидвухлетнюю Катрин де Верден. Этот эпизод породил каламбур Бирона: «В Париже все говорят, что вы сменили религию». — «Как это?» — «Религию Монмартра на религию Лоншана». Король расхохотался, так как на языке того времени слово «религия» значило также и «монастырь». Впрочем, похождения короля в монастырях дали пищу также и лигистским памфлетистам. В {364} одном из памфлетов король сравнивается с бородатым козлом, идущим впереди стада «похотливых коз, главным образом монахинь, которых он таскает за собой по городам и весям».

После блокады король позволил себе несколько дней отдыха в Мант-ла-Жоли. Хоровод дам заигрывал с воинами. Мадам д'Юмьер дала понять, что готова пасть в объятия короля. Генрих, естественно, не упустил такой возможности, но без особого порыва. Звезда Габриели взойдет немного позже, в ноябре 1590 года. Король «провожал» в Пикардию испанские войска и остановился в замке Кэвр, расположенном между Компьенем и Суассоном. Первым, кто рассказал ему о ней, был его обер-шталмейстер Роже де Сен-Лари, сеньор де Белльгард. Он был одним из самых элегантных и блестящих мужчин его окружения, гасконец, племянник д'Эпернона, присоединившийся к королю с первыми придворными прежнего двора. Он был моложе Генриха на десять лет. В компьенском лагере он неосторожно похвастался своей победой, и король бесцеремонно увязался за ним в замок Кэвр, чтобы поглядеть на Габриель самому. О ней говорил ему еще один человек, это был Шеверни. Он давно уже был любовником мадам де Сурди, и ни для кого не было секретом его мирное сосуществование втроем — с ней и ее мужем. А мадам де Сурди была теткой Габриели. Она принадлежала к семье, в которой умели подчинять добродетель требованиям момента.

Габриель д'Эстре родилась в 1573 году. Ее отец Антуан д'Эстре, губернатор Ла Фера, не шибко знатный дворянин, был человеком бесхарактерным и ничтожным. Мать, Франсуаза Бабу де Ла Бурдезьер, {365} принадлежала к старинному туренскому роду. В 1584 г., бросив семью, она сбежала в Овернь с молодым маркизом д'Алегром. Через четыре года после бегства матери Габриель поселилась в семейном замке Кэвр вместе со старшей сестрой Дианой. Их отец жил в Ла Фере, и девушек воспитывала их тетка Изабо Бабу, супруга Франсуа де Сурди и любовница канцлера. Габриель, белокожая голубоглазая блондинка, была ничем особенно не примечательна и не очень-то умна. Она не осталась равнодушной к красноречивым взглядам Белльгарда, который к тому же уверял, что хочет на ней жениться. Для нее это была бы блестящая партия. К несчастью обер-шталмейстера, король с первого взгляда влюбился в мадмуазель д'Эстре и поклялся ее завоевать. Однако сначала его поведение не выходило за рамки благопристойности. Габриель заметила, что король неравнодушен к ее чарам, но продолжала благосклонно принимать ухаживания своих поклонников, Белльгарда и герцога Лонгвилля. Вернувшись в Компьень, король узнал, что красавица продолжает предпочитать ему соперников, более молодых и более элегантных.

В припадке ревности он вызвал своего обер-шталмейстера и без обиняков заявил, что тот должен отказаться от возлюбленной из уважения к своему государю. Он уже считал Габриель своей собственностью. Белльгард был опытным царедворцем, привыкшим покоряться своим королям, будь то Генрих III или Генрих IV. Он и на этот раз сделал вид, что подчинился и пообещал поступить так, как требует король. Правда, от брачных планов пришлось отказаться. В остальном же он положился на случай. Габриель {366} была тогда в Компьене. Король решил, что настал момент без всяких околичностей признаться ей в своей благосклонности. Девица рассчитывала выйти замуж за красивого и молодого обер-шталмейстера. Король, невзирая на свою корону, был стареющим мужчиной, обычно неряшливо одетым, неотесанным солдафоном. Она отважилась заявить ему, что никогда его не полюбит, и уехала в Кэвр.

Раздосадованный этим неожиданным сопротивлением, Генрих на следующий день с несколькими дворянами поехал за ней вслед. Поскольку дороги в Кэвр были опасными, он переоделся крестьянином и вошел в замок в рубище и деревянных башмаках, водрузив на голову мешок с соломой. Габриель в это время прогуливалась с сестрой по галерее. Она остолбенела, когда этот мужлан приблизился к ней, холодно сказав, что не в силах даже смотреть на него, так он уродлив, и быстро удалилась. Дело могло принять скверный оборот, но в семье Бабу было не принято отпускать короля с пустыми руками. Дамы уже несколько дней размышляли над ситуацией. Шеверни, вероятно, тоже. Если Генрих безумно влюблен, нужно уговорить Габриель покориться. Прочная связь может обеспечить богатство и успех всей семьи. Генрих практически был холостяком и, по его собственным словам, «королем без королевства, полководцем без денег и мужем без жены». Возможно, он уже созрел для длительной привязанности и откажется от мимолетных связей. После ухода Габриели дело в свои руки взяла ее старшая сестра Диана. Она пыталась смягчить «большое неудовольствие» короля и объяснила поведение Габриели ее стыдливостью и неопытностью. Результат не заставил себя {367} ждать. Господин д'Эстре с двумя дочерьми был приглашен в компьенский лагерь.

Семейный клан вскоре был вознагражден за свои старания послужить интересам короля. Незадолго до этого лигисты захватили города, где губернаторами были Антуан д'Эстре и Франсуа де Сурди, один в Ла Фере, другой в Шартре. Разумеется, они хотели получить их назад. Но король еще не решил, как будут развиваться дальнейшие военные действия. В Совете преобладало мнение, что нужно вернуться в Нормандию и осадить Руан, что было логично. Но семья Габриели и канцлер Шеверни настояли на Шартре. Сурди был губернатором города, Шеверни имел в окрестностях Шартра большие владения.

Король согласился на этот план. 19 февраля 1591 г. он подошел к городу с армией, генеральным штабом и небольшим двором, в который, естественно, входили мадам де Сурди, Диана и Габриель. Король также отозвал Бирона из Нормандии и Шатильона из Берри, где они действовали довольно успешно. Прошли недели, а существенного результата не было. Каждый день в лагере пировали и танцевали, двор развлекался. Когда все ложились спать, король, взяв с собой сотню всадников, отправлялся в дозор. «Рони, — писал он своему другу в Мант, — я слышал, что вы устали и похудели от трудов. Если хотите отдохнуть и поправиться, приезжайте сюда». Шартрцы сопротивлялись дольше, чем предполагалось. Король терял терпение. Д'О и еще несколько членов Совета предлагали снять осаду и во всем винили Шеверни. Перед тем как уйти, они все же предприняли последнюю попытку штурма. Она удалась, и город сдался. Король вошел туда 19 апреля {368} и назначил канцлера губернатором, а Сурди — комендантом. По словам д'Обинье, осада была предпринята «ради прекрасных глаз». По-видимому, Габриель к тому времени уже уступила королю. Взятие Шартра взволновало парижан. Не начало ли это нового наступления? Но события следующих недель опровергли их страхи. Разрывавшийся между членами Совета и семейством д'Эстре Беарнец не принимал окончательного решения: Нормандия или Пикардия. Он взял Оно, Дурдан и Удан, потом вернулся в Санлис, затем в Мант, ненадолго остановился в Дьеппе, чтобы встретить подкрепление из Англии, и снова вернулся в Пикардию. Это было не то, на что рассчитывала королева Елизавета, когда подписывала Гринвичский договор с французскими эмиссарами и послала во Францию своего фаворита графа Эссекса во главе 4000 солдат. Помощь, которую она пообещала, предназначалась для того, чтобы взять Руан и обеспечить совместное сопротивление испанским экспедиционным войскам.

Но у ее «дорогого брата» Генриха были другие планы. С тех пор как в войну вступили испанские войска, Пикардия стала плацдармом для вторжения. Герцог Майенн даже хотел проложить там себе коридор с прилегающими укрепленными городами и для начала взял Шато-Тьерри. С сентября два важных города находились в руках короля, Сен-Кентен, который присоединился добровольно, и Корби, который был взят штурмом. Бирон захватил также Шони. Итак, у короля были веские причины вернуться в этот район и начать осаду Нуайона, но меж тем поползли слухи, что этот план исходил от Габриели и был подсказан ее семейством, чтобы с выгодой заменить {369} Ла Фер. Есть основания верить этим слухам — когда через три недели, 19 августа, Нуайон был взят, отец Габриели Антуан д'Эстре был назначен его губернатором, а ее брат Франсуа-Аннибаль — епископом. Все, в том числе и королева Англии, отлично знали что король подчиняется желаниям этой семейки. В октябре ее посол напишет ей: «Король выбрал этот город из-за пылкой любви к дочери губернатора».

После захвата Нуайона по крайней мере можно было надеяться, что Генрих двинется в Нормандию. Он же предпочел отправиться в Арденны, в гости к герцогу Неверскому, потом по дороге в Седан заехал со всеми принцами крови к Тюренну, который недавно женился на наследнице герцога Бульонского. Теперь он обязан был защищать интересы короля на северо-восточной границе и отражать атаки герцога Лотарингского. В то же время подошел принц Ангальтский с 15000-тысячной армией, набранной в Германии. 29 сентября недалеко от Вердена король произвел смотр этим войскам. Но вернувшись в Нуайон, он не спешил покидать город и расстаться с Габриелью. Наконец, в конце ноября он решился на отъезд.

Вторая нормандская кампания

Осада Руана затянется еще дольше, чем осада Шартра, подвергнув тяжелому испытанию терпение командиров и стойкость солдат. Нормандская столица, окрыленная успехом парижан, горела желанием тоже выстоять. Ее губернатором был сын Майенна, а комендантом гарнизона — способный военачальник Андре де Виллар. Он сумел использовать фанатизм руанцев, заранее подготовив город к длительной обороне {370} и рассчитывая воспользоваться ошибками противника. А они будут. В ставке короля Бирон пользовался репутацией энергичного и решительного полководца, однако поговаривали, что он без особой надобности умышленно затягивает операции. Его упрекали также в том, что он избрал основной своей целью неприступный форт Сент-Катрин, тогда как непрерывная осада самого города могла бы привести к желаемому результату. Почему бы не использовать жесткую блокаду, тем более что королевские войска были довольно малочисленными: 2500 швейцарцев, 3000 ландскнехтов, 3000 французов и 400 англичан?

Осада больших городов не занимала короля. Он скучал, во всем, исключая штурмы и кавалерийские налеты, полагался на Бирона или других военачальников. Проходили недели, дело затягивалось. Генеральный штаб с нетерпением ждал известий из Пикардии. Стало известно, что Фарнезе готов снова вмешаться, но поставил определенные условия Майенну. Он хотел получить город Ла Фер и разместить там испанский гарнизон. Крепость должна была стать первым звеном в цепи укрепленных точек, расположенных в 10 лье друг от друга. Майенну не нравилась столь явная оккупация французской территории. Несколько недель он колебался, но в январе 1592 г. вынужден был подчиниться требованиям испанцев. В виде компенсации Филипп II пообещал ему 400000 экю в год на продолжение войны. Фарнезе с 23000-й армией и Майенн сообща выступили в поход на Нормандию. Для короля прошлогодняя ситуация у стен Парижа могла теперь повториться с Руаном. Новая дилемма — оставаться на месте {371} и ждать или сниматься с лагеря и атаковать. Король рвался скрестить оружие с врагом. Ему не терпелось помериться силами с герцогом Пармским. Чтобы не снимать осаду, он оставил у Руана большую часть армии во главе с Бироном, а сам с 6000 кавалеристов направился на Север. После короткой стычки с врагом он вернулся в Невшатель-ан-Бре. Оттуда 5 февраля 1592 г. с 400 кавалеристов он совершил смелый рейд в Омаль. Рони пытался его удержать, сказав, что подобная неосторожность пристала рядовому командиру, но жизнь короля принадлежит его подданным. Генрих IV не внял его увещеваниям, чуть не попал в плен, с трудом отбился, повернул назад и получил пулю в поясницу.

В Париже известие о ранении короля преисполнило радостью сердца горожан. Священник Буше уверял, что ненавистный враг обязан своим спасением магической силе «знаков», которые он носит на своем теле. Значит, дьявол с ним заодно. Это всего лишь «комариный укус», уверял раненый Морнея, вернувшегося из Лондона. Сущие пустяки, главное — поскорее убраться, так как Фарнезе и Майенн уже были у Невшателя. Оседлав коня, Генрих вновь обрел юношеский пыл гасконского вояки, каким он был во времена Каора или Мон-де-Марсана. Со своим небольшим мобильным войском он скакал по стране, атакуя и тут же скрываясь. Вероятно, он предпочитал эту полную приключений жизнь скучному существованию осаждавших в траншеях Дарнеталя, так как новости из Руана были неутешительными.

Особое усилие требовалось от инженеров. Король приказал изготовить в дьеппском арсенале четыре пуленепробиваемые и огнеупорные повозки, обитые {372} шерстью и полотном и вмещающие по 80 человек. 10 февраля они прибыли к Руану, но осажденных это не смутило. 26 февраля Виллар совершил общую вылазку, которая увенчалась успехом. Королевские войска понесли тяжелые потери, и Генрих не смог помешать Фарнезе и Майенну войти в город 20 апреля, после чего дал сигнал к отступлению. Дворянские отряды один за одним покинули войско, иностранные наемники были изнурены или больны.

Освободив от осады Руан, Фарнезе взял Кодбек, где был ранен, потом захватил Ивето. Генрих IV его преследовал, пытаясь зажать между морем и Сеной. Правда, он одержал много частичных успехов, но старый раненый лев не замедлял своего продвижения из-за столь незначительных уколов. Он продолжал свой путь, достиг Парижа с левого берега, потом двинулся во Фландрию.

Но судьба продолжала обрушивать на Генриха IV удар за ударом. Он с трудом взял Эперне и Провен, во время осады Эперне погиб Бирон. Принцы крови были разбиты в Краоне испанскими войсками, высадившимися в Блаве. Испанцы распространили свое господство на всю Бретань и Мэн, Лангедок и Гиень. Герцог Немурский завладел Вьенной в Дофине. Уже в конце 1591 г. положение было не очень хорошим, но в начале 1592 г. оно значительно ухудшилось. Несмотря на все свои подвиги, король уразумел, что военная удача от него отвернулась. В этих условиях следовало более серьезно, чем в прошлые месяцы, задуматься о переговорах.

Диалог мог установиться только между ним и Майенном. Но оба они были побежденными. Ситуация сложилась в пользу радикальных сил и короля {373} Испании. Париж бурлил, как никогда раньше, с тех пор как в его стенах разместился гарнизон из 4000 испанцев и неаполитанцев. Там не смолкали крики, речи и угрозы, устраивались многолюдные процессии. В марте 1591 г. проповедники начали обличать «политиков». Священник Буше призывал уничтожить их всех; пришло время, говорил он, взяться за серп и нож. Прибытие в августе молодого герцога Гиза, сбежавшего из турского замка, где он находился в заключении, вызвало безмерный восторг. Давид, чудесным образом спасшийся, чтобы стать во главе избранного народа! Наконец-то явился настоящий Гиз, способный обуздать беарнскую лисицу, не то что этот бездарный Майенн! Общество созрело для нанесения удара по умеренным и предателям.

15 ноября за связь с врагом были арестованы, а потом без суда и следствия повешены первый президент Парламента Барнабе Бриссон и два советника. Из рук в руки начали передаваться списки лиц, подлежащих немедленному уничтожению. Акт насилия в Париже поверг в ужас всю страну. Казнь членов Парламента была покушением на правосудие, на высшие государственные инстанции, потрясением устоев общества. Парижане перешли все границы, они заперлись в своем бункере посреди всеобщего негодования. Майенн, вне себя от гнева, вошел в город и тотчас же принял необходимые меры, чтобы выразить свое крайнее возмущение кровавым актом насилия. 4 декабря в зале Кариатид Лувра было совершено несколько казней, но поплатились только пешки, так как главные виновники — священники — были неприкосновенными. Комендант Бастилии Бюсси-Леклерк спешно покинул город вместе с Кроме и {374} Лонуа, самыми скомпрометированными членами совета Шестнадцати.

Третья партия

Майенн не один боролся с собственной партией. В лагере Генриха IV тоже возникла новая оппозиция. Нужно признать, что его религиозное кредо все еще оставалось неопределенным. Он не сдержал ни одного из своих обещаний, данных 4 августа: созыв собора и Генеральных Штатов, обучение догмам католицизма. Было также известно, что он собирался дать своим друзьям-гугенотам статус наибольшего благоприятствования. Могли ли католики ему после этого доверять? Епископ Эвре в качестве предупреждения запретил исповедовать и причащать католиков из окружения короля. Множились попытки заставить его отречься от протестантства. Великий герцог Тосканский пообещал Морнею 20000 экю, если он убедит своего государя.

До сих пор непримиримая политика вызывала к Генриху симпатии приверженцев галликанской традиции. По совету президента Парижского Парламента Арле король пригрозил папе расколом и назначением патриарха французской церкви. Папа Григорий XIV повторил отлучение от церкви, объявленное Сикстом V, так как парламент Тура приказал палачу всенародно сжечь папскую буллу, и послал в Париж нового нунция Леандриани. Он также собрал армию из швейцарцев и миланцев для похода на нечестивую Францию. Парламент Шалона немедленно выразил протест против его тирании. Даже не посоветовавшись с королем, он в постановлении от {375} 10 июня 1591 г. осудил папские инициативы, объявил его буллы недействительными и противозаконными, запретил им повиноваться и издал постановление об аресте легата.

14 июля Генрих IV издал в Манте эдикт, в котором напомнил о своем уважении к католической религии, о ранее данном обязательстве подчиниться решению «собора или представительного собрания». Одновременно, желая быть беспристрастным, он снова ввел в действие самые веротерпимые эдикты прошлых лет — Пуатьерский 1577 г. и мирный договор во Фле 1580 г. Используя недовольство священнослужителей крайностями папы Григория XIV, король 4 июля призвал собраться всех представителей высшего духовенства, чтобы рассмотреть обоснованность папских булл. Несмотря на запрещение легата, большинство прелатов, кардиналы, епископы, аббаты и каноники ответили на приглашение. Высокое собрание вынесло вердикт, которого от него ожидали. В своем заявлении от 21 сентября оно выразило сожаление, что папа так плохо осведомлен о состоянии дел в королевстве. Буллы были ему «подсказаны врагами Франции». Долг настоящих католиков и французов — сообща молиться о том, чтобы Бог «просветил сердце нашего короля и вернул его в лоно католической церкви». Текст заявления был обнародован по всей Франции и прочитан во время проповедей священниками и викариями. Однако собрание прелатов не было тем долгожданным собором, который мог бы заставить короля изменить религию. Оно ограничилось простым пожеланием.

Скрывали ли бесконечные обещания Беарнца его глубокое равнодушие к религии? Предвещали ли {376} они окончательное решение, которое откладывалось до более благоприятного момента, или таили в себе категорический отказ? В 1591—1592 гг. католики задавали себе тот же вопрос, что и мы сегодня. Нельзя не учитывать нерешительность, порой свойственную Беарнцу. Пока он может пребывать и дальше в этой двусмысленной ситуации, он ее не изменит, так же как ничего не предпримет, чтобы урегулировать свое семейное положение, тоже порядком двусмысленное. Каков был его расчет? Ни у кого не вызывать недовольства, сохранить рядом с собой и католиков, и протестантов и положиться на будущее? Или виною тут был его фатализм, умственная леность, страх перед трудным решением? Возможно, другое объяснение носит политический, макиавеллистский характер. Раз ему удалось привлечь к себе столько католиков только обещаниями, почему же не продержать их в напряжении до последних и окончательных событий — входа в Париж и коронации? Кто после этого осмелится поучать короля Франции и заставлять его сменить религию?

Но эта выжидательная политика натолкнулась на человеческий фактор. В апреле 1592 г. новый папа Клемент VIII в своем послании к легату снова объявил Генриха лишенным права наследования короны Франции. Лигисты уже давно так считали, теперь об этом начали задумываться разочарованные умеренные католики. Давая обещания и не выполняя их, Беарнец в конце концов начал раздражать католиков из своего окружения, старую гвардию Генриха III, а также принцев крови. Если Генрих Наваррский не перейдет в католичество, можно найти и других претендентов. По словам английского посла, даже бастард {377} Карла IX, граф Овернский Карл Валуа тоже предъявил претензии на корону. Самыми опасными, конечно, были Бурбоны. Взоры устремились на второго кардинала Бурбонского (бывшего Вандомского), который еще не принял постриг и мог легко перейти в состояние мирянина. Он уже унаследовал от своего дяди руанское епископство, почему же ему не унаследовать его корону, став Карлом XI? Вокруг него сплотились недовольные и потерявшие надежду католики. Эти люди искали решения в политическом вакууме, пусть это будет даже происпанское решение.

Кроме кардинала Бурбонского, Генриху IV следовало также опасаться своего кузена, графа Суассона. Король был убежден, что вытравил любовь к нему из сердца своей сестры Екатерины. Для большей верности он пообещал ее руку Генриху Бурбонскому, ставшему герцогом Монпансье после смерти своего отца. Какова же была его ярость, когда он узнал, что Суассон не повиновался его приказу и находился с Екатериной в По, где влюбленные обручились. В сложившейся обстановке этот брак представлял большую опасность для короля. Суассон тоже был Бурбоном, но в отличие от Генриха католиком. Союз с Екатериной Бурбонской усилит его позиции в глазах общественного мнения. Более того, если король умрет не оставив потомства, — а его не предвиделось, так как он уже давно жил врозь с женой, — дети Суассона унаследуют от матери все владения Альбре, Беарн и наваррскую корону. Таким образом, Суассон получил бы «все наследство», как говорил Нострадамус, и Генрих IV его за это ненавидел.

Ответные действия не заставили себя ждать. С Суассоном и Екатериной, виновными в том, что подписали {378} брачные обязательства без разрешения короля, как это было принято среди высшей аристократии, а тем более, когда это касалось членов его семьи, король обошелся, как с бунтарями. Первый председатель Совета Беарна 6 апреля получил ряд грозных приказов. Под страхом смерти ему запрещалось потворствовать намерениям графа Суассона, и прибывший в По отряд полиции разлучил жениха и невесту.

В мае 1592 г. маршал д'Омон и герцог Лонгвилль примкнули к третьей партии вслед за первыми диссидентами Лаварденом, графом де Людом и маркизом д'О. Гаранты обещания, которое они скрепили своими подписями 4 августа 1589 г., католические вельможи отказали королю в доверии.

Вынужденная мера

Итак, король и Майенн растеряли часть своих сторонников, когда в марте-апреле между ними начались переговоры. Инициатива исходила не от самого Майенна, а от здравомыслящих людей из его окружения, опасавшихся возрастающего влияния Испании на герцога, в частности, от его самого дальновидного политического советчика Жаннена. По поручению Жаннена Вилльруа возобновил контакты с Морнеем и представил на рассмотрение Майенна докладную записку. Он оставил в стороне вопрос о религии короля и ограничился требованиями, касающимися управления страной и регулярного созыва Генеральных Штатов. Майенн медлил с ответом и в завершение своих размышлений представил ряд требований, которые превзошли все опасения. Условием своего присоединения он поставил настоящее {379} разрушение королевства: управление тринадцатью провинциями для себя, членов своей семьи и главных вождей Лиги. Девять остальных провинций должны перейти к католическим вельможам и принцам крови из окружения короля. Для себя он хотел еще должность наместника королевства и меч коннетабля, содержание в 300000 ливров, для своих друзей — уплату всех долгов, пенсии и маршальские жезлы. Что касается гугенотов, то они отныне должны быть лишены права занимать государственные должности.

16 июня 1592 г. удрученный Морней представил Совету этот дерзкий меморандум, вызвавший всеобщее негодование. Однако его следовало принять во внимание, чтобы начать переговоры. Впрочем, король знал, что положение его противника ухудшается и что за его безмерными требованиями кроется глубокая растерянность. Сейчас Майенн представлял только аристократическую Лигу, оторванную от своей базы. В Париже настроения изменились, многие отвернулись от экстремистов и примкнули к «политикам». Началась оттепель. По словам Пьера де Л'Этуаля, 10000 парижан переметнулись в другой лагерь. Весь Парламент, крупная буржуазия, большая часть населения скромного достатка были за переговоры и мир. В доме бывшего стойкого лигиста, купеческого старшины Клода д'Обре, начали собираться умеренные. Они внедрились в высшие структуры лигистской партии. Контакты с Генрихом IV становились все более частыми.

В этих условиях король мог дать Майенну кой-какие обещания. Нужно было сократить срок переговоров, чтобы враг не использовал их для подготовки нового наступления. Король даже пообещал Майенну {380} и его потомкам Бургундию в суверенное владение. Но главное было не в этом: он снова пообещал в заранее назначенный срок выслушать наставления «с целью воссоединения с католической церковью». Католики-роялисты были направлены к папе, чтобы сообщить ему об этом решении. Эту декларацию назвали «вынужденной мерой» (14 апреля 1594 г.). Гугенот Морней, возможно, тешил себя надеждой, что и на этот раз хватит одного обещания. Но прав оказался шут короля Шико. В начале года он произнес пророческие слова: «Друг мой, я считаю, что все, что ты делаешь, тебе не поможет, коли не сделаешься католиком». {381}

Глава восьмая.
Месса короля.
1592—1593

Казалось, что небольшая фраза из декларации чудесным образом изменила ход событий. После тяжелой весны 1592 г. началась череда успехов по всему королевству. Ставший герцогом Бульонским, Тюренн разбил в Шампани герцога Лотарингского. В Лангедоке контрнаступление роялистов обратило в бегство армию маршала Жуайеза. В Провансе герцог д'Эпернон, перешедший на сторону Беарнца после блокады Парижа, разгромил у Антиба герцога Савойского.

Генрих воспрянул духом и теперь ставил перед собой разумные задачи. Раз нельзя взять силой крупные города, нужно изводить их осадами. Блокада Парижа два года тому назад была близка к успеху, и король понял, что там уже не все полны решимости стоять до конца. И если столица снова подвергнется лишениям, общественное мнение наверняка качнется в сторону переговоров. В мае король укрепил Квилльбер в устье Сены, контролирующий судоходство {382} вверх по реке. Одновременно он подтянул свои войска к столице. Некоторые города, например, Сен-Дени, были сохранены, другие снова взяты. Устоял только один город, Дре. В конце кампании король займется им лично.

Чтобы подкрепить обещания, данные в декларации от 4 апреля, король 4 октября направил к папе кардинала Гонди и бывшего посла Генриха III в Ватикане Жана де Вивонна, маркиза де Пизани. Они должны были засвидетельствовать Клементу VIII почтение и сыновнюю преданность Генриха IV, как и подобает преемнику христианнейших королей, его предшественников.

Раскол парижского общества

Этот демарш соответствовал ожиданиям «политиков», особенно парижских, которые теперь открыто отмежевались от Майенна и Шестнадцати. К ним присоединился кое-кто из духовенства, в частности, священник церкви Сент-Эсташ Рене Бенуа, аббат монастыря Святой Женевьевы Жозеф Фулон и епископ Парижский Гонди. Их кредо — уговорить короля перейти в католичество.

Несмотря на казнь президента Бриссона, члены Парламента тоже были сторонниками переговоров. Буржуазия и муниципалитет придерживались такого же мнения. Начали стихийно собираться квартальные сходки, требовавшие созвать общее собрание в Ратуше. Прибытие Майенна с небольшим войском не изменило решения горожан, собравшихся 24 августа начать переговоры с королем, чтобы добиться от него свободной торговли между Парижем и соседними {383} легистскими городами, а также разрешения крестьянам беспрепятственно обрабатывать землю на прилегающей территории.

Положение Майенна становилось все более щекотливым. С Филиппом II он был связан обещанием посадить на престол инфанту, что являлось условием для выплаты ему нескольких тысяч экю. Клемент VIII, со своей стороны, поручил своему легату добиться выбора короля, «преисполненного в душе веры в истинность католической религии», и не допустить признания отступника. Поэтому Майенн не мог позволить парижанам вести переговоры с врагом. Он прибегнул к привычным средствам: использовал для агитации проповедников и теологов Сорбонны, но парижане их больше не слушали. В Ратуше 31 октября, а также 4 и 6 ноября состоялись собрания. Майенн отправился на них, чтобы надавить на присутствующих: «Чего хочет этот народ? Что еще я должен для него сделать?» — «Монсеньор, он требует короля». — «Но когда он у них будет, разве этот король сделает больше, чем делаю я?»

Но третье собрание проголосовало за то, чтобы послать делегацию к королю. Генрих IV в свою очередь приказал парламенту Шалона вынести постановление, которое категорически осуждало выборы короля Франции собранием мятежников и запрещало французам участвовать в Генеральных Штатах.

Однако Филипп II не собирался уступать. Александр Фарнезе получил приказ подготовить третье наступление, чтобы воздействовать на депутатов предстоящих Генеральных Штатов как силой, так и подкупом. Добиться от них голосования, соответствующего желаниям Мадрида, — значит увенчать {384} успехом тридцать лет психологического давления, стоившего тонн золота и тысяч погибших. Для большей гарантии успеха своих планов он потребовал созвать Генеральные Штаты в городе, контролируемом испанскими войсками, — или в Реймсе, или в Суассоне. Если совет Шестнадцати согласился с его решением, то Майенн не собирался жертвовать семейными притязаниями в угоду королю Испании и заявил, что Генеральные Штаты будут заседать в Париже. Мадрид приказал Фарнезе выступить в поход. 20 ноября испанский авангард снова перешел границу, и испанский генералиссимус уже готовился выехать ему вслед, как вдруг резко ухудшилось его здоровье. Через две недели он умер. После смерти Гиза это был второй подарок судьбы для Беарнца. С исчезновением с европейской сцены великого испанского полководца, который уже дважды его обыграл, король мог надеяться на успех своих военных операций. Испания не сможет найти достойную замену Фарнезе. В Париже совет Шестнадцати тяжело переживал этот неожиданный удар. Он попросил, чтобы во главе испанских войск стал сын Фарнезе или эрцгерцог Эрнест Габсбург, сын императора Рудольфа II. Эрнест действительно был назначен наместником Нидерландов, а герцогу Фериа поручили возглавить армию, но упущенное время уже не будет наверстано.

Приближалась дата открытия Генеральных Штатов. 20 декабря число депутатов, которые смогли добраться до Парижа, было столь незначительным, что заседание пришлось перенести на 17, а потом на 25 января 1593 г. Депутаты один за другим прибывали в столицу. Большинство из них были за {385} победу Лиги, которую они считали единственным гарантом сохранения католической религии, но существовало много нюансов. Во-первых, были представлены не все провинции. Никто не приехал из Лангедока, и только несколько человек из Гиени. Во-вторых, испанское золото создаст раскол во мнениях. Депутаты получали от своих избирателей по 3 или 4 экю в день, следовательно, они вполне могли пренебречь субсидиями Мадрида, однако отказались лишь немногие. Испанские деньги приняли все депутаты от духовенства, кроме пяти, а также большинство депутатов от третьего сословия. Меньшинство третьего сословия и все дворянство разделились на два лагеря — майеннисты и «политики».

Генеральные штаты лиги

Заседание открылось 26 января 1593 г. в Лувре. Его открыл Майенн. Призвав Штаты выбрать католического короля, он вдруг предложил кандидатуру своего сына, маркиза де Майенна. Толстяк герцог не был оратором. Он так тихо пробормотал свою речь, что не все расслышали его неожиданное предложение. За ним слово взял кардинал Пелльве, епископ Реймский и председатель палаты духовенства. Он предложил кандидатуру короля Испании, что возмутило половину зала.

Генрих IV из Шартра внимательно следил за развитием событий в Париже. Оружие молчало, хотя Майенн и попытался напасть на короля в Ла Рош-Гийоне. «Мой кузен Майенн — великий полководец, но я просыпаюсь раньше, чем он», — съязвил король. Его окружение не скупилось на насмешки над этими {386} жалкими депутатами. Образованный д'Обинье сравнивал их с депутатами Штатов, которые отдали Францию англичанам в 1420 г., ратифицировав договор в Труа, и подчеркивал их ничтожность: «Штаты, где нет принцев крови, офицеров короны, канцлера, маршалов Франции, председателей судебных палат, прокуроров, адвокатов и почти нет дворян». Однако призыв Майенна и решения депутатов могли повлиять на мнение окружающих короля католиков, принцев, прелатов, офицеров и дворян. Чтобы опередить события, Генрих IV предложил им самим ответить на призывное пение сирен из Лиги. Это был мастерский ход. «Предложение», подписанное 27 января вельможами в Шартре, перенацелило против лигистов их же аргументы: поскольку дворяне из Святой Унии так ратуют за восстановление мира и спасение религии, почему же они не договариваются с роялистами? Не рискуют ли они стать единственными виновниками всех общественных бедствий, отказываясь от переговоров?

Предоставив слово своим дворянам, через два дня король заговорил сам и сделал еще один шаг навстречу католикам. «Мы отнюдь не перестали желать созыва собора, в чем нас обвиняют бунтари... И если есть лучшее и более быстрое средство для нашего наставления, мы далеки от того, чтобы его отвергать, совсем наоборот, мы от всей души согласны на него». Затем он отчитал Майенна, единственного зачинщика войны, и депутатов, этих мятежных подданных, голосование которых он счел недействительным, а решение их приравнял к оскорблению величества. В тот же день ушла депеша в Венецию. Итальянские государства не должны заблуждаться: Генеральные {387} Штаты, созванные Майенном, Пелльве и легатом, — это «дерзкая и безрассудная затея».

Фракция майеннистов и происпанцев, безусловно, рассчитывала на несколько дней отвлечь противника, чтобы за это время выбрать короля и дождаться испанскую армию. Другая фракция, Вилльруа и «политики», наоборот, поняли, что ухватились за нить, с помощью которой можно выбраться из лабиринта.

А выборы короля предвиделись не скоро. «Майенн скорее отдаст корону турецкому султану, чем согласится на выборы короля из французов, разумеется, если это не будет он сам» — сообщал в Мадрид испанский посол. Майенн покинул столицу, чтобы договориться с эмиссарами Филиппа II и герцога Фериа, прибывшими в Суассон. Он готов был отдать Испании все — Пикардию и Прованс, крепости в Бретани и на Севере, если только Фериа поддержит его права или права его сына. Но Фериа прибыл с заданием способствовать избранию собственного короля или инфанты. Самое большее, что он мог пообещать Майенну, это Бретань в наследственное владение, Пикардию в пожизненное владение, наместничество и много золота. Через две недели скрепя сердце Майенн согласился. В его распоряжение отдали 4500 солдат, которых привел граф Мансфельд, и он выместил свое негодование на городе Нуайон, с превеликим трудом отняв его у роялистов. Фериа продолжал свой путь и 9 марта вошел в Париж, встретивший его без всякого энтузиазма. Его король поручил ему купить голоса депутатов. Из 200000 экю, которые Фериа попросил для этой цели, он получил только 30000. Не имея возможности заручиться голосами всех депутатов, испанец вынужден {388} был предложить вознаграждение лишь старшинам кварталов. Те отклонили его предложение, так как за эти несколько недель патриотизм парижан сильно возрос, а бестактность Фериа еще больше усилила антииспанские настроения.

Однако он не потерял надежды повлиять на голосование до возвращения Майенна и до начала переговоров с Беарнцем. Получив согласие Штатов на выступление, он 2 апреля произнес перед депутатами длинную обличительную речь, охватывающую двадцать последних лет французской политики. Франция неблагодарна. Пора бы ей выразить Испании признательность за помощь, которую она всегда от нее получала, и лучшим проявлением этой признательности была бы корона, предложенная Филиппу II. Депутаты переглядывались, изумленные этим неожиданным поворотом. Чтобы рассеять неприятное впечатление, слово взял Пелльве. Он начал с защиты французской монархии, а закончил дифирамбами в адрес испанского короля. Но его речь была принята холодно. После ухода Фериа депутаты продолжили обсуждение предложений роялистов и назначили своих представителей: д'Эпинака, Жаннена, Вилльруа, Белена и Де Местра.

Последняя миссия Морнея

Для Генриха IV было чрезвычайно важно, чтобы состоялись эти переговоры, так как он начал сомневаться в верности своего окружения. «Третья партия» нашла сторонников среди придворных прежнего короля, используя колебания герцога Неверского или недавно вошедшего в Совет сына маршала Бирона. {389} Ходили слухи, будто заговорщики хотят отдать корону молодому кардиналу Бурбонскому и женить его на испанской инфанте. Что касается короля Наваррского, то его собирались заключить в тюрьму или еще лучше, умертвить. Сам он говорил: «Такие свободные птицы, как я, не в состоянии жить в клетке». На самом же деле заговор в пользу кардинала, заикающегося, робкого и к тому же больного человека, был непомерно раздут слухами. Главное заинтересованное лицо, вероятно, в него верило, но остальные пользовались им как пугалом, чтобы оказать давление на короля. Сам Генрих IV, возможно, намеренно преувеличивал опасности, подстерегающие его в первые месяцы 1593 г. Протестанты же спрашивали себя, что им предстоит в будущем, если король отречется от протестантства. Будущее беспокоило также губернатора Сегюра, Морнея, творца королевских побед, раздираемого между верностью гугенотам и преданностью своему государю. Он долго верил, что затянувшиеся религиозное противостояние может кончиться компромиссом, в результате которого непримиримые противники объединятся. В феврале Генрих IV отправился в долину Луары в надежде, что лигистский Орлеан распахнет перед ним ворота, потом в Тур, чтобы посетить свой парламент, потом в Сегюр, чтобы навестить своего старого друга Морнея. Гугенот снова изложил королю свои экуменические планы. Ему следует порвать с папой, протянуть руку галликанским католикам и созвать национальный собор. Объединенная французская церковь будет детищем короля, которому не придется выбирать между конфессиями. Генрих IV больше не придавал значения этим утопическим планам. Действительность {390} научила его не стремиться к невозможному примирению, а искать средства для смягчения антагонизма.

Поручения, которые он намеревался возложить на своего старого друга, преследовали именно эти цели, и в сфере куда более приземленной, чем великие замыслы протестанта: Морней должен был уладить для своего короля острые проблемы, поставленные перед ним самыми близкими ему женщинами — его женой и сестрой.

Что касается королевы Маргариты, ведущей странную жизнь жрицы любви в овернском замке Юссон, то Морней уже давно искал приемлемого решения, чтобы избавить короля от брачных уз. Как человек и политик, король, безусловно, страдал от неловкой комической роли мнимого холостяка. Брак был для монарха необходимостью. Более того, союз с какой-нибудь европейской принцессой мог обеспечить прочный союз с соответствующей иностранной державой. Поэтому Морней взял на себя трудную и неблагодарную задачу — развести и снова женить короля. Он написал королеве, желая узнать ее мнение по этому поводу. Маргарита согласилась заявить, что у нее есть некоторые сомнения в законности ее брака с королем. Она сослалась на три причины: отсутствие разрешения папы, кровное родство и различие религий. Генрих IV одобрил первые шаги и поручил Морнею продолжать в том же духе.

Второе задание касалось Екатерины Бурбонской, После размолвки из-за графа Суассона Генрих IV приказал сестре немедленно выехать к нему из По и поручил Морнею встретить ее в Сомюре, чтобы подготовить их свидание. Король прибыл в Сомюр 28 февраля. {391} При встрече он ни словом не обмолвился о ее романе с Суассоном и увез сестру в Тур, чтобы представить ее принцу Домбу, ставшему после смерти отца герцогом Монпансье. Он собирался выдать за него принцессу, но та отказалась видеть жениха, что вызвало у короля приступ бешенства. С тех пор Генрих IV не спускал с нее глаз, и она повсюду следовала за его кочующим двором.

Морней вернулся в Тур, убежденный, что король больше в нем не нуждается. Вот уже полгода, как Генрих изменился, не прислушивался к его мнению и все более серьезно подумывал об отречении от протестантства. Обиженный старик засел в своей крепости, более не отвечая на призывы короля.

Совещания в Сюрене

В конце апреля король занимался только подготовкой совещаний с депутатами Генеральных Штатов. Они должны были начаться 29 апреля в Сюрене. 26 апреля Генрих написал письмо во Флоренцию, где клялся великому герцогу «честью и словом короля», что станет католиком через два месяца после того, как договорится с герцогом Лотарингским, которого считает своим единственным иноземным противником.

В Мант, где тогда находился двор, один за одним прибыли все вельможи, выступающие за короля, даже протестантские вожди и те, кого подозревали в поддержке кардинала Бурбонского. Накануне совещания Генрих IV выложил на стол свой последний козырь. Он поручил маркизу д'О и и кардиналу Буржскому заявить, что его переход в католичество произойдет в ближайшем будущем. {392}

Когда депутаты Генеральных Штатов покидали столицу 29 апреля 1593 г., их сопровождали громкие крики парижан, стоящих на коленях у ворот города: «Мир, мир! Благословенны те, кто о нем молит и кто его обеспечивает! Будьте прокляты все остальные!» Первые заседания были посвящены обычным формальностям, проверке полномочий и паспортов. 4 мая для обеспечения безопасности совещаний было объявлено о прекращении военных действий на десять дней в четырех лье от Парижа и Сюрена. В Париже это короткое перемирие было встречено криками радости. Наконец-то сделан первый шаг к миру! «Для бедных парижских узников, — писал Пьер де Л'Этуаль, — свободно выйти из стен города, пройтись по полям, посетить свой дом в предместье, принести бутылки с вином и провизию — значило вырваться за пределы тюремной камеры». Прекращение боевых действий стало историческим «уик-эндом», после окончания которого было немыслимо снова взяться за оружие. Возникла необратимая ситуация. На следующий день около 7000 человек вышли на запруженные улицы и направились в Обервиллье, чтобы поклониться Божьей Матери, творящей чудеса, Богородице Сил, дарующей спасительный дождь. Обожженный войной и иссушенный голодом Париж хотел наконец утолить жажду.

В тот же день представитель короля Рено де Бон изложил лигистским депутатам позицию своего государя и сообщил о его желании восстановить мир. Права короля не являются предметом спора, они абсолютно очевидны. Если Генрих хочет прислушаться к пожеланиям своих католических подданных касательно его религии, то он делает это из {393} снисходительности, а не потому, что вынужден так поступить, чтобы его признали. Помимо всего прочего, подобное заявление должно было уберечь короля от обвинений в «предвыборной агитации». Д'Эпинак возразил, что еретик Беарнец лишен права наследования и призвал католиков-роялистов примкнуть к Лиге. После обмена изощренными теологическими аргументами между двумя прелатами депутаты сбавили тон: нужно спасать государство, традиционное государство с его обычаями и законами, наследственную, а не выборную монархию, независимую власть.

Генрих IV счел, что настал момент официально объявить о своем решении. 10 мая, соблюдая протокол, он объявил об этом первому из совершеннолетних принцев крови Конти и Суассону. 16 мая он публично заявил о своем решении отречься от протестантской религии и даже назначил дату и порядок церемонии. На 15 мая он созвал ассамблею в Манте, которой поручил наставить его в новой религии. В тот же день он пообещал гугенотам ничего не менять в действующем законодательстве об отправлении их религии.

Заседания Генеральных Штатов будут длиться до начала августа, но их дебаты уже никого не интересуют. Все взоры устремлены на Сен-Дени, где должно состояться отречение короля, после чего Франция будет иметь короля, Бурбона, католика!

Смертельный прыжок

Дойдя до края пропасти, Генрих IV решил прыгать. Историки долго рассуждали о побудительных мотивах этого поступка. Искренность или цинизм? {394} Предварительно следует напомнить о некоторых фактах.

Когда Генрих повторял, что протестантство было религией его детства и что преданность ему имеет глубокие корни, он намеренно упрощал более сложную историю, но его современники ее, вероятно, забыли. Крещенный в католической вере, он оставался католиком до пяти лет. Потом по решению матери в течение двух с половиной лет (конец 1559 или начало 1560 по май 1562 г.) он воспитывался в кальвинизме. Снова став на полгода католиком по настоянию отца (июнь-декабрь 1562 г.), он вернулся в протестантство после его смерти и остался ему верен десять лет, до Варфоломеевской ночи. В утро резни он отрекся по принуждению и был католиком с августа 1572 г. по июнь 1576 г. После возвращения в Беарн он стал протестантом на семнадцать лет, до лета 1593 г., когда снова стал перед необходимостью выбора. Ребенок, юноша, потом мужчина, он пять раз менял религию, следующий будет шестым. Конечно, возвращение в католицизм каждый раз происходило под давлением; конечно же, протестантская религия, религия его матери, наложила на него глубокий отпечаток и способствовала его духовному развитию. И тем не менее, этот гугенот не имел склонности к мученичеству и хорошо знал догматы католической церкви. Разумеется, он не был ни фанатиком, ни мистиком. Можем ли мы полагать, что его убеждения вызваны всего лишь безразличием, а безразличие — неверием? В обществе конца XVI века были атеисты. В их высказываниях угадывается неверие, к примеру, у Бирона. Однако в огромном количестве писем и речей короля нельзя обнаружить ни одной {395} двусмысленной фразы. Более того, если подсчитать слова, чаще всего срывающиеся с его уст или выходящие из под его пера, мы непременно найдем среди них упоминание Бога. Бог присутствует во всех его действиях. Бог дарует ему победу, он исполняет его желания, рассеивает его врагов, охраняет его от опасности, внушает ему правильные решения, заботится о благе страны.

Библейские изречения, особенно строки псалмов, непрестанно приходят ему на ум. Для него обетованная земля — это не женевская евангелистская церковь, а мир для всех его подданных. Мир и согласие, восстановленное вождем, облеченным божественной миссией, — вот идеал, к которому он стремился.

Сравнивая две религии, он находил в каждой из них свои достоинства и недостатки. Вера матери больше соответствовала его критическому уму, разуму человека Возрождения. Реформация отбросила все суеверия и условности, раздражавшие прогрессивных католиков. Пьер де Л'Этуаль иронизирует над «свечами, окроплениями святой водой, четками, паломничествами, отпущениями грехов, часословами на латыни». Кальвинизм был также силой, обеспечившей ему победы, преданность населения Юго-Запада, моральную поддержку пасторов и синодов. Однако следует сказать, что протестантский мир навязывал ему свои требования и ограничения, которые он с возрастом переносил все неохотней. Реформация могла быть не слишком удобной для того, кто держит скипетр.

Католицизм был религией королей-предшественников, религией монархической пышности, церемоний и славных традиций. Она являлась естественным {396} обрамлением власти, к которой он стремился, религией абсолютизма. Это была религия папы и большей части Европы, но самое главное — это была религия подавляющего большинства французов.

Вне всяких сомнений, он долго размышлял над своим выбором. Если он останется протестантом, он не будет королем всей Франции, а только королем гугенотов. Если он перейдет в католичество, то завоюет верность большинства французов, но рискует потерять французских протестантов, а также европейских союзников Северной Европы: Англию, Нидерланды, немецких принцев и Швейцарию. Тогда прощай французская независимость! Ослабленная, изолированная Франция останется один на один с Испанией, которая захочет взять реванш. Поэтому неудивительно, что он так долго колебался и не давал ответа. Этот реалист спокойно ждал, когда История решит за него, а История для верующего — это сам Бог.

Король выбрал для отречения Сен-Дени. Это был ближайший к столице город, местонахождение первого королевского аббатства и усыпальница французских королей. 21 июня тридцать опрошенных прелатов решили, что французские епископы имеют право отпустить королю грехи, что позволило отложить на более поздний срок разрешение папы вернуться в лоно католической церкви. Торжественное событие приближалось.

Отречение в Сен-Дени

Это был воистину великий день. Около 7 часов утра король открыл заседание и заявил, что со времени своего восшествия на престол решил «воссоединиться {397} с католической церковью», но ему помешала война. Он знает, что католическая церковь — это истинная церковь и желает выслушать ее вероучение. В течение пяти часов четыре епископа наставляли его, дивясь познаниям своего собеседника. Это был достойный сын Жанны д'Альбре, великолепно знающий Священное Писание, произведения отцов церкви и искушенный в споре. Чтобы дискуссия не выглядела чистой формальностью, он оспорил существование Чистилища, новой и сомнительной догмы, в которую он никогда не поверил, разве что «из уважения к священникам», зная, что это их хлеб. О евхаристии ему нечего сказать: «Я никогда не подвергал ее сомнению и всегда в нее верил». Что касается поклонению телу Господню, то здесь он высказался осторожно, подчеркнув ответственность своих четырех наставников: «Сегодня я отдаю свою душу в ваши руки. Прошу вас, будьте осторожны, ибо там, куда вы меня вводите, мое последнее прибежище». Л'Этуаль добавляет: «И слезы брызнули из его глаз». Огромная толпа собралась на улицах Сен-Дени. Роялисты и лигисты обнимались, плакали, жаловались на трудные времена, выражали надежду на примирение. Прочтем письмо Генриха к Габриели: «С раннего утра до позднего вечера меня осаждали криками: «Храни вас Бог!» Сегодня утром я начну беседовать с епископами, а завтра совершу смертельный прыжок. Надежда увидеть вас завтра удерживает мою руку от длинных описаний. До скорого свидания, сердце мое, приезжайте пораньше, ибо мне кажется, что я не видел вас целый год. Тысячу раз целую прекрасные ручки моего ангела и уста моей повелительницы». Часто отмечали неуместность {398} выражения «смертельный прыжок». Но оно было у всех на устах, и более сдержанных, чем те, что лобзали Габриель, так как мы находим его в письме Морнея от 20 июня: «Король делает прыжок, который воистину можно назвать смертельным». Следовательно, сие историческое изречение — коллективное творчество. А знаменитое «Париж стоит мессы» — всего лишь позднейшая выдумка.

В воскресенье 25 июля 1593 г. король испил чашу до дна — он стал католиком. «Наконец я исполнил желание всех моих католических друзей и слуг, но прежде всего — свое собственное», — напишет он своему послу в Риме. Несмотря на запрещение герцога Майенна, парижане заполнили церковь Сен-Дени. В девять часов утра король вышел из аббатства. Он был одет в расшитый золотом белый шелк. Белый цвет чистой совести, цвет новообращенных, был по счастливой случайности цветом роялистской партии, цветом перевязи и султана из перьев. Белый цвет, настоящий «лабариум»1) Беарнца, победил черные знамена Жуайеза и зеленые перевязи Гиза. Но на его голове была черная шляпа, а на плечах — черный плащ.

Стоял солнечный и теплый день, на усыпанных цветами улицах царило всеобщее ликование. Под звуки труб и барабанов, окруженный французскими и швейцарскими гвардейцами и свитой из принцев и дворян, король подошел к порталу церкви. Как когда-то к порталу Собора Парижской Богоматери в день своего венчания? Но на этот раз он добровольно просил католическую Церковь открыть перед ним {399} врата. В притворе епископ Буржский произнес слова, которые одновременно являлись словами крещения и возвращения в лоно церкви: «Кто вы? Что вы просите? Чего вы хотите?» Король стал на колени и дал обет: «Клянусь перед Всемогущим Богом жить и умереть в католической апостольской римской религии, защищать ее от всех с опасностью для жизни, отказываясь от всех ересей, противоречащих вышеупомянутой католической, апостольской, римской церкви». Тогда как толпа в восторге устремилась к нему, он протянул архиепископу подписанный им символ веры, поцеловал епископское кольцо и получил благословение и отпущение грехов. Из-за давки король с трудом поднялся с колен, прошел в главный неф, свернул в поперечный неф, где покоились Капетинги. Им-то не нужно было отрекаться, чтобы царствовать. Людовик Святой, Филипп Красивый... а вот огромная гробница Дагобера, позолоченная статуя Карла VIII, изваяния Людовика XII и Франциска I. Слева, в полумраке, виднеется ротонда Валуа, под которой стоит шедевр Жермена Пилона — гробница Генриха II и Екатерины Медичи. Будет ли у него памятник в Сен-Дени? Никогда. Его беспечные потомки не завершат строительство усыпальницы Бурбонов, а во время Революции тело убитого короля будет выброшено на свалку.

Под сводами загремел «Те Deum»2), присутствующие рыдали. Король исповедался, прослушал мессу и причастился. После окончания богослужения гром орудийного салюта смешался со звуками труб и приветственными {400} возгласами. После обеда он внимал проповеди епископа Буржского и присутствовал на вечерне. Как будто для того, чтобы позлить лигистский Париж, он выбрал для благодарственного молебна Монмартрское аббатство. Вечером этого дня, полного событий, он вернулся в Сен-Дени.

Как и религиозная церемония, удалась кампания по завоеванию сердец и умов. Обнародованное 1 августа перемирие послужило подарком в честь нового царствования. Толпа не уходила из Сен-Дени. Народ не мог надивиться королем, чудом избежавшим гибели в многочисленных сражениях, засадах и от рук наемных убийц. Кстати сказать, Лига не отказалась от их услуг. На Троицу священник церкви Святого Якова уже подсылал к королю двух убийц. На этот раз это был лодочник Пьер Баррьер, в свое время служивший в полку Гизов. Он поделился своим планом с одним из викариев епископа Лиона и капуцином из того же города, и они отправили его в Париж. Там он получил одобрение священника Кристофа Обри и ректора иезуитского коллежа Варада, которые убедили его, что обращение короля в католичество было неискренним. 25 июля Баррьер смешался с толпой в Сен-Дени, вооружившись ножом, купленным в Париже. После мессы, когда король прошел рядом с ним, Баррьер почувствовал, как какая-то неведомая сила удержала его руку. Однако в последующие дни он повсюду следовал за королем, не подозревая, что за ним следит флорентийский агент, которому он неосторожно доверился. 27 августа Баррьер был арестован и признался в своих намерениях. За этот преступный умысел его подвергли страшной казни цареубийц. Бог католиков спас своего блудного сына. {401}

Глава девятая.
Освобождение.
1593—1594

Известие об отречении быстро разнеслось по королевству и положило начало массовому переходу на сторону короля. Третья Партия рассеялась, как дым, сразу же после смерти кардинала Бурбонского, скончавшегося в тридцать два года от перитонита.

Едва Генрих IV выехал из Сен-Дени, как комендант Фекама и Милльбона сдал эти крепости королю. В ноябре при посредничестве своей племянницы Габриели д'Эстре точно так же поступил комендант Камбре Балиньи. Подписанное Майенном перемирие было продлено до 1 января 1594 г. Некоторые вожди Лиги совместно с Вилльруа уговаривали герцога покориться. Толстяк уперся, и они примкнули к королю без него. Маршал Ла Шатр сдал Генриху IV Бурж, Берри, Орлеан и Орлеане, где он был наместником от Лиги. Барон де Витри 4 января открыл ворота Mo, и его жители призвали парижан последовать их примеру: «Кричите с нами: да здравствует король!» {402}

В Провансе был достигнут тот же результат, но другим путем. Герцог д'Эпернон, присвоивший себе должность наместника, по своему обыкновению проводил двусмысленную политику, служившую его собственным интересам. Он мечтал сделать Прованс независимым княжеством. Жители Прованса, которые некогда делали подобные предложения герцогу Савойскому, отказались от своих сепаратистских настроений. Жестокая тирания нового наместника восстановила против него все группировки. Население восстало и призвало на помощь короля. 5 января парламент Экса признал Генриха IV. Это был первый лигистский парламент, проголосовавший за нового короля. На Юго-Западе лигистские города один за другим поступили так же, а в феврале Генриха IV признали Штаты Перигора.

Великая скорбь гугенотов

Но Генрих IV ждал реакции гугенотов. Морней был потрясен: «Надеюсь, вы догадываетесь, — писал он своему другу, сохраняя иллюзорную надежду, — что это еще не бесповоротно. Молю Бога, чтобы это затмение не было слишком долгим». Но он был человеком преданным и заверил короля в своей верности. Герцог Бульонский, бывший виконт де Тюренн, тоже верный боевой товарищ с первых дней, поступил так же. Король явно испытывал неловкость. Его огорчала невозможность лично объясниться с Морнеем. Он просит его приехать, но Морней отказался покинуть Сомюр. Он-де не любит придворной атмосферы, жизнь при дворе дорогая, в Сомюре он завален работой. Настоящей же причиной было то, что он {403} боялся разговора с королем. Однако Генрих торопит его с лихорадочной: настойчивостью: «Приезжайте, приезжайте, приезжайте, если вы меня любите!» (28 августа). «Торопитесь, торопитесь, торопитесь, уверяю вас, что мое отношение к вам не изменилось» (4 сентября).

Наконец старый друг пустился в путь. В сентябре они встретились в Шартре. В течение трех часов король защищался: он стоял на краю пропасти, он не получал от гугенотов должной поддержки, но отношения к ним он никогда не изменит. Король предложил представителям гугенотов собраться в Манте. Протестантские делегаты заседали в Манте с 8 ноября 1593 г. по 23 января 1594 г. Генрих не спешил с ними встретиться, его можно понять. Он принял их только в декабре и заверил в своей неизменной верности. Но они просили не этого, а исполнения их наказов. Они требовали свободного отправления протестантского культа, гарантий безопасности личности и имущества, одинаковых прав для всех и беспрепятственного допуска к государственным должностям. Канцлер Шеверни ответил, что положение королевства не позволяет принять столь смелые требования. Была создана комиссия из католиков и протестантов с целью сократить текст наказов и сделать его более приемлемым. В качестве компромисса комиссия предложила возобновить действие эдикта 1577 г. и возместить ущерб, нанесенный Лигой. Взамен католическое богослужение должно совершаться в населенных пунктах, занятых протестантами, а протестантское — в домах протестантских аристократов, а также в армии.

Мантская ассамблея отвергла этот текст из-за недостаточности гарантий. На заключительном {404} заседании король ограничился только возобновлением эдикта 1577 г.; разочарованные и огорченные пасторы разъехались по своим провинциям.

В Лондоне Елизавета испускала горестные вопли: «О, какое несчастье, какое горе!», но интересы совместной защиты от Испании не позволяли расторгнуть давнее братство по оружию, и сетования королевы вскоре умолкли. Немецкие принцы последовали ее примеру. Что касается швейцарцев, то они снова оказались в изначальном положении: французская католическая монархия вербовала наемников из всех кантонов, как из католических, так и протестантских.

Коронация в Шартре

Генрих IV понимал, что ему не удастся убедить всех французов в искренности своего отречения, если он не получит от папы отпущения грехов. Он понимал также, что станет на самом деле королем только после того, как получит коронационное миропомазание. Что касается папы, то усилия короля пока оставались тщетными. Клемент VIII отказался официально принять посланников Генриха IV, Пизани и Гонди. Причина заключалась в том, что папа трепетал перед испанцами. Пришлось сформировать другое посольство, но во главе с человеком, которого папа не сможет не принять. Король остановил свой выбор на католике и итальянце герцоге Неверском, которого он и отправил в Рим вместе с епископом Мантским и настоятелем Собора Парижской Богоматери. Казалось, Клемент VIII склоняется к примирению, он рассмеялся на шутку одного из французов: «Но ведь даже если сам дьявол попросил бы {405} окрестить себя, Ваше Святейшество не смогло бы ему отказать». Однако испанский посол был другого мнения. Он пригрозил уморить голодом Вечный город и начать в Испании движение за раскол с Римом. В результате испуганный папа не осмелится принять посольство герцога Неверского. Дело застопорится на два года.

Что касается коронации, то Генрих уже давно о ней размышлял. Однако в первые годы исход борьбы за трон был слишком неясным, чтобы можно было о ней задумываться всерьез. Но как только король принял окончательное решение об отречении, он решил короноваться в Сен-Дени сразу же после окончания первой церемонии. При здравом размышлении план ему уже не казался преждевременным. В начале 1594 г. король располагал самым крупным козырем: почти все французское духовенство, и особенно высшее, стало на его сторону. Теперь можно было не опасаться оппозиции со стороны прелатов.

Для высшего дворянства Генрих IV сделал эффектный жест: он положил конец затянувшейся вакансии должности коннетабля, каковую ни один король, начиная с 1567 г., не осмелился никому пожаловать. Меч коннетабля Франции получил один из самых первых его католических союзников, старый боевой товарищ, глава именитого дома, герцог Монморанси.

Радостное известие еще больше укрепило решение короля короноваться: капитуляция Лиона. Тирания лионского губернатора, герцога Немурского, вывела из терпения лионцев. 7 февраля они закричали «Да здравствует король!» и начали сжигать красные и черные перевязи Лиги, гербы Испании и Савойи. Все надели белые перевязи, «которые стали теперь отличительным {406} признаком настоящих французов», и открыли ворота наместнику короля Альфонсу д'Обрнано. После капитуляции второго по величине города королевства капитуляция Парижа казалась близкой.

Однако Реймс, город, где издавна короновались французские короли, все еще находился в руках Лиги. Королевские историографы обратили внимание, что реймская традиция не была исключительной, многие другие храмы раньше служили для коронации великих королей. Выбор остановился на Шартре, городе, близком сердцу Бурбонов-Вандомских, расположенном по соседству с их владениями. Об этом напоминала большая семейная часовня, стоящая рядом с собором. На больших королевских витражах все еще жили воспоминания о Людовике Святом. Ни один истинный католик не отнесется с презрением к церемонии, совершенной в Шартрском соборе. Но коронация — это также и миро, которое смешивали для помазания с литургическим елеем. Миро бережно хранилось в сосуде, где оно чудесным образом восполнялось со времен Хлодвига как знак особого расположения Господа к французской монархии. Но этот драгоценный сосуд, который использовали для помазания короля, хранился в Реймсе и находился в руках лигистов, как и Реймский собор. Историки начали поиски и нашли в аббатстве Мармутье чудотворный сосуд, еще более древний, чем сосуд Хлодвига. Небо покровительствовало новому королю в главном; что до остального, то это всего лишь формальности.

В бурях гражданских войн исчезли все сакральные атрибуты, и пришлось срочно заказывать у золотых и серебряных дел мастеров закрытую и обычную {407} короны, скипетр, жезл правосудия, шпоры, меч, а вышивальщикам и обойщикам — мантию, декоративные украшения для клироса, ковры, гобелены и балдахин.

В воскресенье 27 февраля 1594 г. в три часа утра у ворот собора собралась толпа. Церемониймейстер По де Род и дворецкий короля де Сюренн расставили на паперти французских и шотландских гвардейцев, чтобы они пропускали приглашенных и сдерживали толпу. Генрих IV уже десять дней находился в Шартре, накануне он исповедался приходскому священнику. В шесть часов утра четыре дворянина пошли за Священным сосудом, доставленном из Мармутье. После того как в храме появился церковный Нобилитет, туда хлынул народ и заполнил все пространство вплоть до аналоев. Затем прибыла процессия мирской знати. Она была одета в короткие туники из серебряной парчи с узором из красных листьев. Поверх туник ниспадали алые плащи, подбитые горностаем, на головах сияли золотые короны. Наконец, епископы Лаонский и Бовезский пошли за королем. Он ждал, лежа на парадном ложе, в сорочке, разрезанной в тех местах, где он будет помазан елеем; поверх нее была надета длинная, до пят, рубаха из темно-красного шелка. Он встал и последовал за прелатами со своей личной охраной и рыцарями ордена Святого Духа. Непосредственно за ним шли маршал Матиньон, несущий королевский меч, канцлер в золотой шапочке и обер-шталмейстер. Генрих вошел в неф, в полумрак огромного свода, где разноцветной мозаикой рассыпались отблески витражей. Епископ Шартрский ожидал его на клиросе, сооруженном наподобие сцены с {408} деревянными подмостками, устланными гобеленами. Над главным алтарем с медными колоннами по сторонам высилась статуя Девы Марии из позолоченного серебра.

Церемония началась в ограде клироса с представления короля и коронационной клятвы на Евангелии. Клятва заканчивалась грозными словами: «Отныне я всеми силами буду стараться изгнать из подвластной мне страны всех еретиков, изобличенных церковью». Затем приступили к ритуалу аккламации, в котором историки видят последний реликт выборов короля. Потом последовало возложение регалий, прерываемое миропомазанием тела короля — сначала шпор и меча, перчаток, кольца, скипетра, жезла правосудия и под конец короны.

Король, одетый в тунику, далматику и королевскую мантию, вышел из пространства главного алтаря и поднялся по ступенькам к амвону, на котором высился трон. Наконец его увидела толпа, стоящая в нефе, и разразилась приветственными возгласами. Началась торжественная месса. Герольды бросали с амвона золотые и серебряные монеты с изображением Геракла. В качестве надписи король выбрал один из девизов, заученных в детстве на латыни: «Для добродетели нет непроходимых дорог». Античный Геракл, дойдя до перекрестка дорог, выбрал дорогу добродетели, а не порока. Новый галльский Геракл тоже был поставлен перед выбором: идти опасной дорогой гражданской войны или извилистым путем отречений и обращений.

Генрих стал королем по крови, по признанию большинства и по священному миропомазанию. Церемониал символически очертил вокруг него {409} концентрический круг монархического общества: сначала духовенство, которое его короновало, потом дворянство, которое дало ему боевое снаряжение и пообещало свою помощь, и, наконец, народ, который его приветствовал и этим увенчал его апофеоз.

28 февраля, на следующий день после коронации, король был торжественно принят в соборе как гроссмейстер королевского ордена Святого Духа, основанного Генрихом III. После окончания церемониала королевских торжеств Генрих IV подошел к Парижу. Столица была кораблем, давшим течь, и крысы покидали утлое судно. Майенн, который отказался вести переговоры с королем и не хотел слепо действовать в интересах Испании, плыл в полном одиночестве не только среди парижан, но также и в кругу своей семьи.

Все старшины кварталов были теперь за короля, как и Парламент и крупная буржуазия. И кто же остался, кроме Майенна, легата, герцога Фериа и его полков? Горстка экстремистов, готовых к жертве, ибо они знали, что их не пощадят. Король издалека подготавливал почву. «Доведите до сведения моих добрых друзей в Париже, — поручил он парижской горожанке, пришедшей к нему в маске, сохраняя инкогнито, — что я стою здесь с большим войском и не собираюсь отступать, пока не войду в город. Только пусть не верят герцогу Майенну, так как он их обманет». Отныне все его поступки были рассчитаны на то, что о них скажут в столице. Заблудившись ночью на охоте, он переночевал в замке Понкарре и наутро послал за священником, который жил в трех лье, чтобы не пропустить мессу, «сказав, что не будет завтракать, пока она не закончится». {410}

Вступление в Париж

Майенн действовал куда более неумело. Меры, принятые по его приказам в первые дни января 1594 г., потрясли парижан: проскрипции против монархистов, набор ополчения из 2000 бедняков, которым испанцы платили зерном, отсюда их прозвище «мукомолы», запрещение заседаний Парламента, усиление испанского гарнизона. Последняя мера — смещение военного коменданта де Белена, открыто выступавшего за Генриха IV. Вместо него Майенн назначил Шарля де Бриссака, который казался ему стойким лигистом, а также весьма ограниченным человеком. На самом деле Майенн, сам того не зная, вручил противнику ключи от города. Бриссак казался простоватым, но он отлично понимал, куда дует ветер. После принятия присяги 24 января он внимательно выслушивал роялистских курьеров, посланных Шомбером, Белльевром, де Ту и его зятем, Антуаном де Силли. Герцогиня Немурская, имевшая агентов при дворе, немедленно узнала об этом и сообщила Майенну. Тот не стал их допрашивать, посчитав, что гораздо проще допросить самого Бриссака, который его легко переубедил. Наивность? Скорее безразличие. Майенн понял, что судьба города решена, и ему лучше бы сопротивляться Беарнцу в другом месте. 6 марта он покинул город с женой, детьми, слугами, мебелью, «вплоть до небольших картин и мелких личных вещей».

Перед отъездом он взял с городских властей обещание подчиняться, как ему самому, коменданту {411} Бриссаку и купеческому старшине Жану Люллье. Как только он уехал, крайние радикалы разбушевались еще пуще, угрожая скорее поджечь город, чем сдать его врагу. Один монах хвалился, что может вооружить 2000 своих собратьев, и требовал вырезать всех «политиков». 17 марта по улицам носили раку Святой Женевьевы, чтобы вымолить у святой покровительство. Но это был последний бой ради спасения чести. Усыпив бдительность легата и герцога Фериа, Бриссак тщательно подготовил сценарий сдачи города на двух тайных собраниях 19 и 21 марта. На них присутствовали купеческий старшина, члены магистрата Ланглуа и Нере, полковники и капитаны, президент Ле Местр, генеральный адвокат Моле. Акция была назначена на 22 марта. В первую очередь заговорщики призвали горожан вооружиться. Потом под покровом ночи следовало расчистить Новые ворота и ворота Сен-Дени, которые фанатики завалили корзинами с землей. 21 марта Бриссак объявил, что ему сообщили о появлении поблизости обоза с деньгами для врага. Это был хороший предлог, чтобы выманить из города лучшие отряды гарнизона. Потом он приказал развесить по городу листовки, сообщающие о том, что Майенн и король Наваррский подписали мир и что нужно встретить полномочных представителей.

В конце концов все эти действия насторожили членов совета Шестнадцати и испанских офицеров. На их вопросы Бриссак ответил, что знает о существовании заговора о сдаче города и принял всё необходимые меры — на рассвете заговорщики будут схвачены. А сам сразу же послал в лагерь Беарнца двух гонцов с информацией о последних приготовлениях. Получив {412} сообщение Бриссака, король форсированным маршем пошел на Париж. Рано утром 22 марта 1594 г. густой туман спустился на предместья.

Встреча была назначена на 4 часа утра. Бриссак и Люллье стояли у Новых ворот. Когда в монастыре Капуцинов прозвонили к заутрене, обеспокоенный задержкой Бриссак вышел с факелом в руках на подъемный мост и сделал несколько шагов. Из тумана появился его зять Сен-Люк во главе первых кавалерийских рот. Колонны бесшумно проникли в уснувший город. У ворот Сен-Дени сценарий был аналогичным. Ланглуа, тоже удивленный запозданием роялистов, два раза выходил за ворота, пока не увидел Витри и его полки. Созванные ночью вооруженные горожане пошли за ним следом, когда он начал спускаться по улице Сен-Дени. Таким образом стало невозможным соединение двух испанских полков, расквартированных в казармах у ворот Сен-Дени и у церкви Сент-Эсташ. Что касается валлонцев, размещенных в Тампле, то они вообще не выйдут из казарм. У крепости Гран Шатле Витри присоединился к королевским полкам, прибывшим по Сене, те уже заняли Арсенал и квартал Сен-Поль. Крепость Шатле и дворец Сите были взяты после непродолжительного сопротивления.

Когда Генрих IV в шесть часов утра появился у Новых ворот в сопровождении остального войска, операция по захвату города была уже завершена. Комендант Парижа встретил короля Франции у ворот и преподнес ему перевязь, а купеческий старшина, окруженный ротами народного ополчения и эшевенами, протянул ему ключи от столицы. Генрих проследовал к воротам Сент-Оноре, где стоял с {413} полками Франсуа д'О, чтобы узнать о положении в городе. Нужно было любой ценой избежать кровопролития. Он отправил графа Сен-Поля к герцогу Фериа с требованием немедленно убраться со своими войсками из Парижа. Другой эмиссар поскакал в Собор Парижской Богоматери, чтобы духовенство подготовилось к встрече своего государя, третий — к легату, четвертый — во дворец Гизов.

Наконец, король натянул поводья и медленно двинулся вперед. Это были последние шаги его долгого пути. Планы, комбинации, опасности, метания, треволнения, отчаяние — все его усилия были сегодня вознаграждены. Наконец он был в Париже, этом городе, куда уже пять лет не ступал ногой ни один король. Парижане высыпали на улицы и влились в кортеж. Новость разнеслась по кварталам с быстротой молнии. Улыбающийся король, сняв шлем, ехал верхом среди ликующей толпы, вопившей во всю глотку: «Да здравствует король!»

Герольды распространяли еще влажные листовки, только что вышедшие из-под печатного станка типографии Жаме Метейе. По счастливой случайности до нас дошел один экземпляр. В листовке король успокаивает тех, кого испугало его вступление в Париж: общая амнистия даже для «тех, кого обычно называли Шестнадцатью». Он снова дает обещание жить и умереть в католической вере, сохранить парижским буржуа все их привилегии и звания.

Вступление в Париж прошло без эксцессов. На улице Сент-Оноре король помешал солдату отобрать хлеб у булочника, немного дальше запретил наказывать горожанина, не снявшего перед ним шляпу. По мере его продвижения толпа становилась все многочисленней {414} и восторженней. «Я вижу, — заметил он, — что этот бедный народ был жертвой тирании». У паперти Собора Парижской Богоматери он спешился. Скопление народа было таким, что он с трудом смог проложить себе путь. «Оставьте их, они жаждут увидеть короля». Восемь часов утра. В сопровождении каноников собора он прошел до клироса и преклонил колени перед главным алтарем для молитвы. Началась месса, и к сводам вознеслись торжественные звуки «Те Deum».

Бриссак, Луллье и Лонглуа разъезжали по городу, раздавая листовки. Празднично звонили колокола. Однако на левом берегу возникли очаги сопротивления. Клирики Латинского квартала не желали подчиняться, так как именно там билось сердце Лиги. 1200 неаполитанских солдат забаррикадировались в воротах Бюси. Шестнадцать и их «прихвостни» блокировали ворота Сен-Жак, к ним присоединились непримиримые и банды, собранные неким Крюссе и священником Гамильтоном. Один ремесленник почти в одиночку пытался возвести баррикаду у коллежа Тринитариев. Но эти выступления быстро закончились. Член Парламента Дю Вер, который ночью впустил городскую стажу во дворец Клюни, быстро навел порядок, толпа с правого берега запрудила все улицы. Герцог Фериа приказал неаполитанцам сложить оружие.

Король снова сел на коня и отправился в Лувр, старую мрачную крепость с грязными подходами. Все это нужно будет изменить, все это недостойно короля Франции. Он миновал убогую улочку, а вот и двор, где погибли его гугеноты в Варфоломеевскую ночь, широкая лестница Генриха II, парадный зал, {415} еще украшенный старыми гобеленами. Вся королевская мебель была распродана. В спешке расставили походную мебель, которую Генрих возил за собой из лагеря в лагерь, — столы на подставках, кровати, складные стулья и лари; развесили стенные ковры для утепления стен. Но зато короля ждал великолепный обед. Во второй половине дня он, сняв кирасу, вернулся в город.

Ворота Сен-Дени перекрывали улицу, ведущую в предместья, дальше шла дорога в испанские Нидерланды. Там король наблюдал из центральной амбразуры за уходом 3000 солдат иностранного гарнизона. Первыми шли неаполитанские роты, за ними испанцы, потом ландскнехты и валлонцы, а в хвосте понуро семенили шестьдесят монахов и священников, слишком скомпрометированных, чтобы оставаться в столице. Генрих насмешливо поприветствовал широким жестом офицеров, проходивших под проливным дождем и почтительно кланявшихся перед тем, как пройти в ворота. Три посла ограничились коротким кивком, рассмешившим Беарнца: «Кланяйтесь вашему государю! Идите с Богом, но не вздумайте возвращаться».

Вернувшись в Лувр, он занялся парижанами. Город был веселым и спокойным, лавки открыты, ремесленники заняты своей работой. Одна за другой стали прибывать делегации. Сначала появилось приходское духовенство, потом — городские власти, которые поднесли королю сладкое вино с корицей, засахаренные конфеты и канделябры, настолько был беден город. Некоторые получили заслуженную отповедь. Король отказался принять президента Нейи, одного из остервенелых членов совета Шестнадцати, {416} и высмеял президента Аквилля, но это были исключения, так как он стремился быть любезным со всеми. Оглушенный воплями толпы, он пребывал как бы в трансе: «Я не понимаю, что вы мне говорите, и не знаю, что должен сказать вам», — признался он своим друзьям.

Тем же утром покинул город легат, взяв с собой нескольких священников и ректора иезуитского коллежа, того самого, который подстрекал к цареубийству Пьера Баррьера.

Милосердие Беарнца

В последующие дни король укреплял свою репутацию. Каждое утро он ходил на мессу в разные церкви. Ко всеобщему удивлению, не было ни арестов, ни конфискаций. Всего-навсего составили список нежелательных лиц, получавших такие «извещения»: король желает, чтобы вы на некоторое время покинули город, а если кто-то из вас хочет удалиться к герцогу Майенну, вам будет выдана подорожная. Список любопытен. В него включено много простолюдинов, представители Шестнадцати и совсем немного духовенства. Некоторые отправились в добровольную ссылку. И самое главное — никаких мучеников.

Такое милосердие удивило как бывших врагов, так и друзей, оно нравилось народу, но волновало политиков. Разве возможно взятие мятежного города без резни и грабежей? Если положительный результат был очевиден, — последние лигистские города сдались, так как перестали опасаться репрессий, — то в окружении короля появилась некоторая настороженность. Улыбки и добрые слова трогали только простых {417} людей, буржуа, купцов, приходских священников; знать же требовала субсидий и синекур.

А Генрих до сих пор не проявлял щедрость к своим соратникам, у него была прочная репутация «скряги». Отсюда и кислая мина его приверженцев, и недовольство тех, кто ведал расходами, — Морнея, а вскоре и Рони.

Капитулировали последние очаги парижского сопротивления — Бастилия, потом Венсеннский замок. Некоторые монастыри все еще отказывались молиться за короля. «Нужно подождать, они еще сердятся». Генрих простил даже своего исповедника. «С кафедр против меня произносили проповеди, — сказал он в Сорбонне, — меня обзывали непристойными словами, но я хочу все забыть и всех простить, даже моего исповедника, кроме Буше, который не стесняется до сих пор лгать и злобствовать в своих проповедях. Да и то я не собираюсь посягать на его жизнь, пусть хотя бы замолчит». 22 апреля Университет и парижская церковь постановили, что повиновение королю обязательно. Кардинал Пелльве, самый высокопоставленный из оппозиционеров, умер от досады, узнав о вступлении короля в Париж. В этом же году, кстати, скончаются кардинал Бурбонский и маркиз д'О, восстановление которого в должности коменданта города не очень-то понравилось парижанам.

Правда, с Парламентом были некоторые сложности. Оставшееся в городе лигистское меньшинство (около сорока советников) уже несколько месяцев как образумилось, и значительно облегчила возвращение короля. Генрих хотел забыть прошлое и устранить внутренние раздоры. 28 марта он снял запрет, наложенный на оставшиеся в городе судебные {418} палаты, и вернул им все права. Советники, несколько лет назад покинувшие Париж и укрывшиеся в Туре и Шалоне, чтобы образовать две верные королю судебные палаты, посчитали эту амнистию обидной для себя. Получалось, что присоединившимся лигистским советникам выпала честь занести в протокол первые решения, принятые в Париже королем, и самим аннулировать все акты, которые они незаконно ратифицировали с 19 декабря 1588 г., в том числе и назначение Майенна наместником королевства. Пьеру Питу было поручено вырвать страницы из книги записей, где содержались преступные решения и постыдные дебаты. А в это время 200 советников из Тура и Шалона ждали восстановления в должности. Оно состоялось 14 апреля и 15 мая по указанию первого президента Арле.

Эпидемия присоединений

Примеру Парижа постепенно последовали другие лигистские цитадели. В Руане Виллар уже несколько недель вел переговоры с Рони. Он потребовал подтверждения своей должности адмирала Франции, которую ему пожаловал Майенн, наместничества в Северной Нормандии, а также 347780 ливров. Ошеломленный Рони посоветовал королю не уступать этому диктату, но Генрих хотел как можно быстрее покончить с этим, так как новая осада Руана обошлась бы ему гораздо дороже. 27 марта Виллар сдал город и вместе с ним Гавр, Арфдер, Понт-Одеме и Верней.

В Руане был создан роялистский парламент под председательством верного Клода Грулара. Волна {419} присоединений достигала Пикардии и Шампани. Жители Тура изгнали в апреле герцога Жуенвилля, брата герцога Гиза. В апреле и мае присоединились Сане, Аббевилль, Ажан и другие города.

Недели страшного нервного напряжения во время коронации и вступления в Париж не прошли для Генриха бесследно, за ними последовал период упадка сил. Истощенный морально и физически, он заболел той длительной лихорадкой, которая его временами мучила и которую он с иронией называл своей «подружкой». В середине апреля она осложнилась рожистым воспалением лица, изменившим его внешность до неузнаваемости: «Меня не узнавали те, кто видел меня каждый день». Он мечтал о нескольких днях отдыха на свежем воздухе. Подписав 28 марта эдикт об амнистии, он в тот же вечер уехал на охоту в Сен-Жермен-ан-Ле, но вскоре ему пришлось вернуться в Париж для исполнения традиционных обязанностей королей на Страстной неделе: в Великий четверг мыть ноги 13 детям бедняков в зале Лувра и навещать больных в центральной больнице, в Страстную пятницу посещать узников в камерах Консьержери и освобождать осужденных за неуплату податей, в Пасхальное воскресенье касаться больных золотухой неимущих, выстроившихся во дворе Лувра и ждущих от короля исцеления, а потом еще 30 других, «более честного звания», но уже в своей комнате.

Однако в конце мая ему пришлось преодолеть свою апатию и вспомнить, что война продолжается. Новый наместник Нидерландов, эрцгерцог Эрнест Габсбург, выступил в поход совместно с графом Мансфельдом и взял Ла Капелль. Армия герцога Лотарингского готовилась к вторжению в Шампань, {420} чтобы приостановить переход к неприятелю занятых Лигой территорий. Пришлось снова надевать кирасу и вести армию в Пикардию. Вместе с Бироном Генрих IV осадил один из лучших укрепленных городов врага Лаон. 22 июля после трех штурмов, во время которых он, как всегда, рисковал жизнью, цитадель пала. Как жемчужины разорванного ожерелья, в его руки попадали соседние города: Шато-Тьерри, Амьен, Нуайон. Маршал д'Омон одержал победу в Пуату, Анжу, Мене и в южной Бретани.

Принцы из дома Гизов постепенно прекращали сопротивление. Первым перешел на сторону короля губернатор Пуатье, герцог д'Эльбеф; он сохранил за собой город и получил 970824 ливров. Переговоры с молодым герцогом Гизом, начатые четыре месяца тому назад Рони и де Ту, закончились в ноябре. Он отдал Шампань со всеми городами и получил взамен наместничество в Провансе. Несмотря на сопротивление канцлера, герцог Гиз получил самое большое вознаграждение — 3888830 ливров, которые он должен был поделить между матерью и братом, герцогом Жуенвиллем. Герцог Карл III Лотарингский, иностранный принц и союзник Филиппа II, заключил с королем мир в обмен на 3786825 ливров и пообещал военную помощь. В конце 1594 г. последних противников можно было пересчитать по пальцам: Майенн в Бургундии, герцог д'Омаль в Пикардии и герцог Меркер в Бретани. {421}

Глава десятая.
Расплата.
1594—1598

После первоначального воодушевления пришлось признать, что лавина присоединений сбавила темп. Прошла первая, потом вторая волна, третья придет не скоро. Несколько городов, несколько принцев все еще оказывали сопротивление. С ними придется сражаться в течение четырех долгих и трудных лет. В стране было неспокойно, опасности большие, чем когда-либо, грозили самому Генриху. Людская ненависть переполняла горечью сердце короля. Его раздражала окружающая обстановка, которая на самом деле была агонией века. XVI век умирал. Перед тем как исчезнуть, он унесет с собой его возлюбленную Габриель, как будто небо решило одним ударом уничтожить прошлое и расчистить место для зари нового века, для новой монархии, новых союзов, нового брака. Генрих проходил через последнее испытание, самое продолжительное, самое трудное, потому что самое близкое к цели. Он подвергнулся ему накануне старости. В декабре 1593 г. ему {422} исполнилось сорок лет. В то время это был уже преклонный возраст.

Успешно начатый 1594 г. заканчивался не столь благополучно. Две пышные церемонии занимали умы всю осень и зиму: вступление короля в Париж и венецианское посольство. Что касается первой, то о ней думали с 22 марта, но пришлось подождать восстановления пришедшей в упадок экономической деятельности столицы и окончания кампании в Пикардии. Если король мечтал о триумфе на манер античных героев, — 26 марта он шутливо пишет Антрагу: «Я прошу вас немедля приехать в то место, где вы увидите меня на триумфальной колеснице», — то ему пришлось разочароваться. Город не смог оплатить ни триумфальных арок, ни лабиринтов, ни винных фонтанов. Беарнец вынужден был довольствоваться въездом в свой добрый город Париж вечером 15 сентября при свете факелов. Никакого сравнения с пышными въездами Генриха II или Карла IX. Но зато каким красочным был кортеж! Король, зная, что серое ему к лицу, сел на серого в яблоках коня, оделся в серый, расшитый золотом бархат, гармонирующий с его седыми усами и бородой, тогда как волосы его все еще оставались русыми. В руке он держал серую шляпу с белым пером, которой любезно приветствовал женщин и девушек, стоящих у окон. За ним шли гарнизоны Манта и Сен-Дени и городские власти. В Соборе Парижской Богоматери его в полном составе ждал Парламент в алых мантиях.

Толпа восторженно приветствовала короля, но носилки, которые двигались за ним, вызывали недоумение. Томно возлежа на подушках, сверкая жемчугами и бриллиантами, в черном, отороченном {423} горностаем платье, Габриель д'Эстре походила на прекрасную пленницу, следующую за триумфальной колесницей своего Александра. Даже в Париже времен Валуа такого не видывали. Всемогущая фаворитка Генриха II, сама Диана де Пуатье никогда не показывалась таким образом на публике. Это нарушение приличий, достойное скорее какого-нибудь султана, а не христианнейшего короля, толпе не понравилось. Кто-то из прохожих спросил, кто эта красивая дама, и получил ответ: «Королевская шлюха».

Въезд венецианских послов куда больше восхитил публику. Светлейшая республика признала Генриха IV с первого же дня, но сделала это тайком. После вступления короля в Париж и взятия Лаона она решила не ждать папского отпущения грехов и послала к Генриху IV чрезвычайное посольство, что было дипломатическим событием европейского масштаба. Огромный посольский кортеж три месяца добирался до Парижа по опасным дорогам и прибыл в Лувр 3 февраля. Празднество в честь послов послужило сигналом для возобновления придворных увеселений. Балеты, маскарады, пиры непрерывной чередой следовали друг за другом. Дамы «были так сильно отягощены драгоценностями, что не могли пошевелиться».

Покушение Жана Шателя

Покушения на короля не прекращались. После Пьера Баррьера в апреле арестовали некого Ле Тоннелье, который с кинжалом следовал за королем, направляющимся в особняк Немуров. В ноябре в Сен-Дермен-ан-Ле было арестовано восемь {424} разбойников, устроивших засаду. До сих пор полиция успешно предупреждала покушения. С Жаном Шателем дело обстояло иначе.

27 декабря 1594 г. король вернулся из Нормандии, куда он ездил, чтобы ускорить развод своей любовницы, которую привез в Париж. Было пять часов пополудни. Генрих отправился пешком к Габриели на улицу Сент-Оноре. Он поднялся по ступеням и вошел в особняк, за ним в опочивальню Габриели последовали Конти, Суассон и 30-40 дворян. Какой-то одетый во все черное молодой человек, вероятно, студент, поднялся наверх вместе со свитой и протиснулся в первый ряд. Придворные расступились, пропуская двух дворян, де Раньи и де Монтиньи, пришедших приветствовать короля. Монтиньи преклонил колено, Генрих нагнулся, чтобы поднять его. Вдруг раздался звук, похожий на пощечину, король выпрямился, осыпая бранью свою шутиху Матюрину за то, что она его толкнула. Но изо рта его текла кровь. Удивленный Монтиньи окинул взглядом присутствующих и заметил студента: «Короля ранил один из нас, или вы, или я». На незнакомца набросились и нашли у него окровавленный нож. Сначала он отпирался, потом признался, что хотел убить короля, но вместо того, чтобы ударить в грудь, ударил в шею, однако движение короля помешало ему попасть туда, куда он метил, и он рассек Генриху губу. Убийцу увели, хирург зашил рану. Теперь следовало побыстрее успокоить общество: «Хвала Господу, это такой пустяк, что я даже не собираюсь из-за него нежиться в постели», — так было сказано в официальном сообщении, распространенном тем же вечером. {425}

Следствие подтвердило, что инициаторами этого покушения, как и всех предыдущих, были непримиримые католики, не признавшие отречения. Девятнадцатилетний Шатель, сын богатого суконщика, обучался у отцов иезуитов в Клермонском коллеже. Никто не сомневался, что именно они стояли за каждым покушением на цареубийство. Через три дня Шатель был осужден и казнен, так и не назвав подстрекателей. Однако они все же были обнаружены. Парижский Парламент вынес решение повесить одного из бывших наставников убийцы и изгнать из королевства орден иезуитов.

Многие гугеноты истолковали покушение Шателя как предупреждение, посланное Господом клятвопреступнику. Общее мнение высказал д'Обинье, сказав королю: «Сир! Вы отреклись от Бога устами, и нож ранил только ваш рот, но если вы отречетесь однажды сердцем, он пронзит вам сердце!» Генриха угнетало это непонимание. Значит, несмотря на завершение его трудов по установлению мира, кто-то продолжал желать его смерти. Временами он впадал в уныние и стремился к одиночеству. Иногда из толпы даже раздавались оскорбительные выкрики. 5 января, рассказывает Л'Этуаль, король следовал за процессией, организованной Парламентом, чтобы возблагодарить небо за его быстрое выздоровление. Он ехал не верхом, а понуро сидел в карете, одетый в черное и с пластырем на губе. Боялись нового покушения. Парижане, предоставившие свои окна для желающих посмотреть на процессию, были предупреждены, что понесут ответственность за действия своих гостей. Вдруг из толпы зевак раздался голос: «Вот его уже везут в тележке на Гревскую площадь!» {426}

Потом по Парижу прошел слух, что король едет на Пасху в Фонтенбло только потому, что хочет отпраздновать ее без свидетелей, то есть по-гугенотски. Все знали, что его сестра Екатерина снова начала устраивать проповеди в своих резиденциях, и опасались, что Генрих к ней присоединится. «Таков уж народ, — грустно заметил король, — он склонен верить всяким небылицам. Что ж, я останусь здесь, дабы разубедить его, и пусть он увидит, как я праздную Пасху!» Теперь он не доверял толпе и, к разочарованию собравшихся, не присутствовал ни на масленичном карнавале, ни на народном гулянии в Сен-Жермене. Он появлялся только на богослужениях, где народ в немыслимой давке рвался взглянуть на коленопреклоненного короля.

Фонтен-Франсез и взрыв патриотизма

Однако следовало встряхнуться от меланхолии, так как война еще не закончилась. Фронт военных действий даже расширился, а король сейчас меньше, чем когда-либо, мог лично руководить кампанией. В конце 1594 г. Майенн призвал на помощь в Бургундию испанские войска, Немур в Лионе — савойцев, д'Эпернон перешел в оппозицию в Провансе, Жуайез в Лангедоке прервал переговоры и оказывал сопротивление Монморанси, Меркер напал на Мен и Анжу, новая испанская армия под командованием графа Фуентеса приближалась к Пикардии. Общее наступление угрожало всем пограничным районам.

Однако без неослабной поддержки Мадрида французская Лига была бессильна. 17 января Генрих IV объявил войну Филиппу II. Это решение {427} преследовало три цели: «сорвать религиозную маску», которой прикрывались враги короля, перенести войну на испанскую территорию и, наконец, успокоить протестантские страны, доказав им, что став католиком, Беарнец не намерен капитулировать перед Филиппом II и отдать ему несколько французских провинций, как советовали некоторые. Итак, гражданская война превращалась в войну против иноземцев за свободу национальной территории, а лигисты становились изменниками родины.

В первую очередь были запланированы операции в испанских владениях: в Люксембурге, Артуа и Франш-Конте. Неверу и Вилльруа поручили северный фронт, д'Омону — западный, Гизу — южный. Себе король оставил главный участок — Бургундию, где он мог одновременно изгнать испанцев и окончательно подавить мятеж Майенна. Бирон был послан вперед и одержал ряд побед, благодаря чему почти вся провинция оказалась в его руках: Бон, Нюи, Оксонн, Отен, Дижон. Но дижонский замок, сильная крепость вне стен города, продолжал сопротивляться. Узнав о приближении высланной на помощь испанской армии, король выехал из Парижа и 30 мая прибыл в Труа, откуда сообщил мэру верного ему города Лангра Жану Руссе: «Я пойду туда, где будет коннетабль Кастилии, в каком бы месте он ни находился». 4 июня он выступил в Дижон со своей крохотной армией: 2000 пехотинцев, 300 кавалеристов и 700 дворян. Он решил вместе с Бироном захватить крепость до того, как Майенн и испанцы перейдут Сену — границу, отделяющую Империю от королевства.

Коннетабль Кастилии дон Фернандо де Веласко прибыл из Италии со свежим войском, {428} насчитывающим 12300 человек, чтобы отобрать Франш-Конте у герцога Лотарингского, который после мира, заключенного с королем Франции, воевал на стороне Генриха IV. Майенн присоединился к коннетаблю Кастилии с жалкими остатками лигистского войска и с твердым намерением завлечь испанца в Бургундию. Веласко после некоторых колебаний дал себя убедить. Его войска переходили вышедшую из берегов Сену, когда ему сообщили о приближении короля. Из рассказа нескольких пленных, допрошенных вечером 4 июня, Генрих знал, что только три испанских полка перешли Сену по понтонному мосту. Следовало их атаковать до того, как к ним присоединится остальное войско. «Этот день мне покажет, — писал он герцогу Неверскому, — пришли ли враги сюда намеренно или они просто хотят меня запугать». Но вскоре пришлось разочароваться: вся армия переправилась через реку.

Однако король не отменил своего приказа атаковать, несмотря на численное преимущество неприятеля. В понедельник 5 июня он решил сблефовать. В четыре часа утра он нагрянул к мэру Дижона и потребовал ключи от города. Посвятив несколько минут молитве, он оседлал коня и, ринувшись вперед с небольшим отрядом, достиг замка Фонтен-Франсез, а во второй половине дня приблизился к реке Венжанне, которую враг уже готовился форсировать на уровне Сент-Сен. После двух безрезультатных разведывательных вылазок Бирон лично отправился на рекогносцировку и натолкнулся на испанский авангард. Издалека он заметил выходящую из леса армию коннетабля. Маршал был окружен, дважды ранен и поспешно отступил к стоянке короля, наблюдавшего {429} за операцией с небольшого пригорка. С Генрихом было только 200 всадников и 100 аркебузиров, так как он прибыл на ранее назначенную встречу со своим войском. Вопреки осторожности он не стал дожидаться его прихода. «За мной, господа, и делайте то, что буду делать я», — крикнул он и бросился в атаку на тех, кто преследовал Бирона. Враги повернули назад и галопом вернулись в лес.

Однако Генрих за ними не погнался и поскакал в долину, где уже его ждали подоспевшие 800 солдат. Но все равно этого было недостаточно. После восхода солнца он приказал им маршировать взад и вперед, смешав солдат с косарями из окрестных деревень. Издалека коннетабль принял всех их за французскую армию и обвинил Майенна в дезинформации. Веласко потребовал переправиться обратно через Сену. Генрих, не приближаясь, следовал за противником, чтобы убедиться в его отходе. Дело закончилось с минимальными потерями. Король переночевал в Фонтен-Франсез и 6 июня был уже в Дижоне. Маленькая битва, большая моральная победа. «Здесь Генрих Великий сокрушил врагов» — написали по-латыни на мосту Фонтен-Франсез. В Дижон к нему прибыл коннетабль, на этот раз Франции, Анри де Монморанси, явившийся принести присягу.

Победа у Фонтен-Франсез окрылила короля. «Арамбюр, повесьтесь от зависти, что вас не было рядом со мной в битве с врагом, где мы творили чудеса». Подъем национальных чувств охватил всю страну. Никогда, ни после Арка, ни после Иври и Парижа, энтузиазм не был таким пылким и всеобщим. Объявление войны Испании принесло свои плоды. «Испанец решил сыграть главного и {430} последнего персонажа в этой длинной трагедии гражданской войны», — сказал король. На поверку его решение оказалось мастерским ходом. Только ненависть к иноземцам могла объединить всех французов, и король это предугадал. 20 июня Морней с волнением написал из Сомюра: «Государь, ваши верные слуги содрогаются, читая о том, что произошло у Фонтен-Франсез, ибо это выше человеческих сил и превосходит подвиги предшествующих веков. Само название места как будто говорит о том, что испанцы должны быть там разгромлены. Но на самом деле Господь пожелал показать несправедливость дела ваших врагов и одобрить ваше правое дело».

Окрыленные успехом, королевские войска перешли Сену и окружили Франш-Конте. Ходили слухи, что канцлер и Габриель д'Эстре хотели сделать из него княжество для Цезаря Вандомского, маленького бастарда, которого она недавно подарила королю. Швейцарские союзники были не в восторге от столь близкого соседства французов. По их просьбе Генрих отозвал своих солдат и направился в Лион, город, «который открыл Франции двери долга и повиновения». Там не поскупились на триумфальные арки в честь торжественного въезда короля.

Испанцы перенесли свое наступление на Пикардию. Филипп II требовал от Фуентеса мощного наступления, даже если оно ослабит оборону Нидерландов. 14000 испанцев опустошили страну, в июне взяли Катле и Да Калелль, в июле — Дуллан, в августе осадили Камбре. Погибли основные полководцы Генриха IV Виллар и Юмьер, другие завидовали друг другу, интриговали и совершали оплошности. {431}

Как всегда после успеха, король медлил, был инертен и несобран. Габриель уговаривала его продлить приятное пребывание в Лионе, но тут пришли плохие новости из Камбре. Комендант Камбре Баланьи не получил необходимого подкрепления от герцогов Бульонского и Неверского, и город находился под угрозой захвата. Чтобы спасти крепость, олицетворяющую честь Франции, предстояло набрать войска. Но чтобы их набрать, нужны деньги, а казна была пуста, и Парламент упорно не соглашался пойти на обычные уловки для ее пополнения. Король впал в ярость: «Я выступаю в среду, — писал он членам Парламента. — Я чувствую себя отменно: приехал шагом, а возвращаюсь галопом. Мне ничего не нужно, кроме денег.., и не для маскарадов и балетов, а для того, чтобы изгнать врагов». Когда Парламент наконец уступил, было уже поздно: 3 сентября жители Камбре открыли ворота испанцам.

В отместку Генрих осадил в ноябре крепость Ла Фер, которую Майенн отдал испанцам, оставив там большие запасы продовольствия и оружия. Осада продолжалась три месяца. 22 мая король одержал победу и передал крепость брату Габриели, Аннибалу д'Эстре. Однако испанцы под командованием кардинала Альберта Австрийского, преемника своего покойного брата, эрцгерцога Эрнеста, продолжали свое победное шествие на Севере. Победы кардинала и поражения короля, приписываемые влиянию Габриели, были восприняты общественным мнением с сарказмом:

Великий Генрих, шепчется толпа,
Испанца одолеть пока не в духе.
Постыдно удирая от попа,
Он следует за жопой потаскухи. {432}

Такая же неясность была и на других фронтах. Правда, Ледигьер упорно оборонялся в Дофине, Гиз и Монморанси одержали победу над герцогом д'Эперноном, который пообещал отдать Тулон королю Испании, и им удалось освободить от вражеских войск Лионне, но в Бретани погиб маршал д'Омон.

Папское отпущение грехов

Хотя война и затягивалась, власть короля была укреплена двумя грандиозными успехами: отпущением грехов и присоединением Майенна. В Риме эмиссары короля Арно д'Осса и Дю Перрон не прекращали своих попыток воздействовать на папу, чтобы бы тот пересмотрел свое отношение к королю Франции. И вот Клемент VIII 30 августа 1595 г. заявил о своем согласии дать ему отпущение грехов. Французы сразу же постарались устранить последние препятствия, и так как было невозможно, чтобы король Франции сам выполнил необходимые действия, они вызвались заменить его и от имени своего государя склониться у ног папы. Церемония состоялась 17 сентября в соборе Святого Петра в присутствии всей курии. После прочтения королевского прошения и условий отпущения грехов Дю Перрон и д'Осса от имени короля отреклись от ереси. Они стали на колени и получили от папы три удара жезлом по плечам под звуки «Miserere»3). Буллы об отпущении грехов были отосланы королю, который получил их при осаде Ла Фера. Благодаря {433} ловким посредникам король дешево отделался. Условия, касающиеся претворения в жизнь уставов Трентского собора и католического воспитания маленького принца Конде, были легко выполнимы. Сам же он обязывался произносить каждый день некоторые молитвы, присутствовать на мессе, исповедоваться как минимум четыре раза в год, строить монастыри и, возможно, по державшейся в тайне статье, вернуть иезуитов в свое королевство. «Те Deum» и фейерверк приветствовали в Риме победу папы, примирившего самого величайшего в мире короля с католической церковью.

Присоединение Майенна стоило дороже. Герцог требовал амнистии для себя и своих сторонников и на шесть лет крепости Шалон, Серр и Суассон, а также для покрытия долгов 3580000 ливров. Эти условия настроили против него общественное мнение, и Парламент отказался их зарегистрировать.

В январе 1596 г. в Фоламбре ряд компромиссов сопровождал присоединение герцога Немурского и последнего Жуайеза, Анри, который когда-то блистал при дворе Генриха III, а потом в 1587 г. ушел в монастырь капуцинов и постригся под именем брата Анжа. Сняв монашескую рясу по просьбе тулузцев, призвавших его для защиты от гугенотов, брат Анри последние годы был главным противником короля в Лангедоке. Странный монах-солдат присоединился к королю, выторговав маршальский жезл, наместничество в Верхнем Лангедоке и 1470000 ливров, Д'Эпернон, побежденный герцогом Гизом у Видобана, сдал Прованс и капитулировал. Кроме герцогов Омальского и Меркера, все вожди Лиги подчинились королю. Если верить {434} д'Обинье, это стоило от 6 до 7 миллионов экю — и более 10 миллионов, если верить Сюлли, которому были известны секретные статьи условий присоединения.

Генрих IV, любивший всякого рода инсценировки, приготовил для своего старого соперника Майенна встречу, которую тот никогда не забудет. Толстяк герцог был приглашен 31 января в Замок Монсо, резиденцию Габриели, которая провела его в комнату, где ждал сидящий под балдахином король. Тучный старик с трудом стал на колени и поцеловал ноги короля. «Кузен, неужто это вы, — воскликнул Беарнец, — или я вижу сон?» Он поднял его, обнял и повел на прогулку в парк, разбитый когда-то для Екатерины Медичи.

Итак, лигисты повсюду прекратили сопротивление, кроме Бретани. Испанцам оставалось делать ставку только на вторжение с Севера. После успеха у Камбре кардинал Австрийский двинулся на Кале, в связи с чем Генрих прибыл в Булонь. С ним было 7500 солдат, Морис Нассауский пообещал ему еще 4000, этого было достаточно, особенно если 16000 англичан, ждавших на английском берегу, решатся на переправу, так как море штормило. Генрих срочно послал к Елизавете Английской Сюлли с просьбой поторопить отплытие, но королева не спешила. После отречения Беарнца она неохотно соглашалась на помощь. Если Кале должен быть отобран у испанцев, то для Англии, а не для Франции. Она послала к Генриху лорда Сидни сообщить эту малоприятную новость. Задетый за живое, король ответил послу: «Если мне суждено быть укушенным, так уж лучше львом, чем львицей». {435}

Когда же испанцы взяли Кале, королева была вынуждена признать, что появление давнего врага напротив Дувра угрожает британским интересам. Перед лицом опасности она больше не колебалась и в следующем месяце дала согласие на оборонительный и наступательный союз против Филиппа II. Через несколько месяцев к коалиции присоединятся голландцы. Елизавета пообещала 4000 солдат, а самое главное, обязалась сражаться с королем Испании на его собственной территории. Это решение ускорит поражение Испании. С июня месяца объединенные эскадры Англии и Голландии стояли на рейде у Кадикса, им удалось уничтожить испанский флот и взять город. Для Филиппа II эта катастрофа была такой же страшной, как и гибель Армады: в Кадиксе находился груз золотых слитков, доставленный восемнадцатью кораблями из Америки. В ноябре старый король вынужден был заявить, что больше не может платить проценты по займам испанским и иностранным банкирам.

Амьенский сюрприз

Но раненый лев был все еще опасен, это докажет амьенский сюрприз. Как и его противник, король Франции столкнулся с финансовыми трудностями. Понадобились все упорство и изворотливость барона Рони, недавно поставленного во главе финансов, чтобы обеспечить успех осады Ла Фера. Нерегулярно получавшие жалованье швейцарские наемники пригрозили оставить армию, хотя в это время готовилось наступление на испанский город Артуа. В сентябре 1596 г. Бирон уже взял там огромные {436} трофеи, а на весну 1596 г. был запланирован новый поход на Артуа. Для этой цели соседние пикардийские города получили пушки, продовольствие и боеприпасы, особенно Амьен. Но амьенцы ревностно относились к своим свободам. Они предпочли защищаться собственными силами, отказались принять гарнизон, восстановили земляные валы, укрепили стены на собственные средства и очень небрежно несли караул. 11 марта 1597 г. среди бела дня переодетые крестьянами испанцы без единого выстрела проникли в город.

В Париже эта новость произвела эффект разорвавшейся бомбы. Король узнал ее в ночь с 11 на 12 марта в разгар бала. «Это кара небес! Бедняги погубили себя, отказавшись от небольшого гарнизона, который я хотел им дать». Вызванный в Лувр Рони застал короля молча вышагивающим из угла в угол, в ночном колпаке и халате. Стоящие вдоль стен опочивальни советники не смели открыть рот. «О мой друг, какое несчастье! Амьен взят». Дело действительно было очень серьезным. Амьен находился неподалеку от Парижа, недавно завоеванная Пикардия могла снова отойти к врагу, а Лига могла возродиться. «Хватит корчить из себя короля Франции, пора снова стать королем Наварры», — после горестных сетований внезапно сказал Генрих. Потом обратился к заплаканной Габриели: «Моя повелительница, придется прекратить наши любовные битвы и ринуться в иные сражения».

В тот же день он выехал, отдав приказ трубить сбор. Прибыв на место до подхода армии, он усилил гарнизон Бове, Мондидье, Корби и Пикиньи, городов, контролирующих дороги на Амьен. Страдая от {437} бездействия, он искал себе занятие и неожиданно с небольшим отрядом напал на Аррас, намереваясь захватить его штурмом. Вылазка не удалась. Король переоценил свои силы, к тому же у него обострилась мочекаменная болезнь, что вынудило его на некоторое время задержаться в Аббевилле. Вернувшись в Бове, он призвал к оружию своих вассалов: «Седлайте коней, надевайте кирасы и присоединяйтесь к своему королю! Нет смерти почетнее, чем смерть за своего государя».

Выбить из Амьена врага стало его навязчивой идеей. Он приказал отлить в парижском арсенале пушки и изготовить боеприпасы, чтобы атаковать ту артиллерию, которую он оставил в Амьене и которую амьенцы из глупого упрямства потеряли. Приготовления длились месяц. Наконец, в апреле Бирон начал осаду Амьена сначала незначительными силами: 3000 солдат против 6000 испанцев. Но 8 июня король присоединился к нему с значительным подкреплением, а главное — с артиллерией.

Рони превзошел себя, он поставил 32 пушки, ядра, жалованье для войска и организовал военный госпиталь. Лагерь осаждавших превратился в настоящий город.

15 сентября на помощь осажденным подошла испанская армия численностью в 21000 солдат во главе с кардиналом Альбертом. Он дважды атаковал королевские войска, и дважды Бирон и Майенн успешно отражали натиск испанцев. На следующий день потерявший надежду кардинал отступил к границе, а 19 сентября город сдался. {438}

Вервеннскии мир

Лавры Амьена подвигнули короля на дальнейшие действия в другом месте. «Мы вернули Амьен, теперь нужно вернуть Бретань и устремить туда все наши помыслы, силы и средства», — писал он Морнею, который вел с герцогом Меркером нескончаемые переговоры. Впрочем, взятие Амьена произвело глубокое впечатление на последнего мятежника, оказавшегося в полной изоляции. Советники короля, особенно Шомбер и коннетабль, считали, что настал момент привлечь его на сторону короля. К тому же бретонцы давно уже сетовали, что король не приходит их освободить. В начале января 1598 г. Генрих выступил в поход с 14000-й армией. Узнав о его приближении, бретонские города сами изгнали лигистские гарнизоны. По пути Генрих принял капитуляцию комендантов Крана и Рошфора в Анжере и Мирбо в Пуату. Одновременно предпринял встречные шаги Меркер. Король принял его эмиссаров, когда был еще в Анжере. 20 марта было подписано соглашение.

Герцог отказался от наместничества в Бретани за огромную сумму 4295000 ливров, но хитро составленная статья договора предполагала, что эти деньги однажды вернутся в королевскую семью, так как Меркеру предложили дать согласие на брак его единственной дочери с сыном Генриха и Габриели — Цезарем Вандомским. Нанту, где задержался король, суждено было стать очевидцем финала религиозных войн: 13 апреля 1598 г. был подписан Нантский {439} эдикт. Через две недели, 2 мая, было заключено перемирие. 6 января 1597 г. при покровительстве папского легата Александра Медичи в Вервенне начались переговоры с испанцами. Белльевр и Силльри представляли на них короля Франции. Филипп II полагал, что успехи его войск позволят ему присвоить Бретань или Прованс, или в крайнем случае Пикардию. Но папское отпущение грехов, потом поражение его флота у Кадикса и победа молодой нидерландской республики, окончательно освободившейся от его власти, развеяли эти надежды. Вервеннский договор констатировал крушение великой мечты, унаследованной Филиппом II от его отца, Карла V. Всемирная католическая держава закончила свое существование. Король Испании ненадолго пережил конец своего европейского господства. Он умер 13 сентября 1598 г. {440}

Глава одиннадцатая.
Неудавшаяся королева.
1592—1599

Беарнский Амадис, любимый когда-то Коризандой, одержал победы над испанскими полководцами у Арка, Иври, Фонтен-Франсеза, Амьена и Парижа, уцелел в битвах, осадах и в Варфоломеевскую ночь. Но прошли годы. Когда он подписывал Нантский эдикт и Вервеннский мир, минуло двадцать два года с тех пор, как он бежал из Лувра, десять лет с того момента, как его призвал Генрих III, девять лет с того дня, как он завоевал королевство. Несмотря на взрывы веселья, засвидетельствованные мемуаристами, портреты этого времени доносят до нас облик рыцаря печального образа, с проницательным взглядом, скорбью и разочарованием на лице. По сравнению с Суассоном или Белльгардом он весьма некрасив. Коризанда подарила своему «малышу» сокровища своей взыскательной любви, но страсть недолго сопутствовала единению душ, а потом в свою очередь разобщились и души, и последовали измены, неблагодарность и месть. Генрих повсюду искал отдохновения {441} от ратных трудов, вступал в случайные связи, и нелепый брак с Марго влачился за ним подобно публичному покаянию. Его бесчисленные любовные приключения позволили распознать лучшим историографам, особенно Риттеру, некоторые свойства темперамента Генриха IV. Великий Повеса не был ни Тристаном, ни Дон Жуаном. Пламя чистой страсти никогда не пылало в нем, им не владело неутолимое желание беспрестанно быть любимым и любить самое любовь. Риттер описывает его без прикрас, «как человека жадного до эротических утех, но крайне неразборчивого в выборе, раба своих любовниц, но при этом мгновенно забывающего их, когда судьба его от них освобождала».

Все, что известно о его романах, подтверждает это нелицеприятное мнение. Одновременно слабый и циничный, он тоже не внушал страсти своим возлюбленным и оставлял их холодными. По образному выражению Таллемана де Рео, «он не был великим лесорубом». Но это распутство на самом деле скрывало его горькое одиночество. По мере того, как седела его борода и укреплялась власть, король все больше ощущал его. Ни настоящих друзей, ни жены, ни детей, ни стоящей возлюбленной.

Начало страсти

Без учета этих соображений нельзя понять причину привязанности короля к Габриели д'Эстре. Легенда несколько идеализировала отношения героя и героини. «Прелестная Габриель» осталась в памяти поколений как верная подруга короля, его единственная любовница, отвечавшая ему взаимностью. {442}

Начало их идиллии не оставляет сомнений в ее чувствах. В Кэвре ее первой реакцией было отвращение, потом она смирилась под давлением корыстной и жадной семьи. Вероятно, в последние годы жизни она испытывала к королю определенную привязанность и благодарность. Привилегированное положение, которое она занимала, стоило расположения к тому, кто его дал, не говоря уж о большей верности, чем в прошлом.

Если она и не носила на пальце обручального кольца, то по крайней мере занимала место супруги около семи лет, подарила королю троих впервые признанных им детей, которые не умрут во младенчестве, благополучно миновав этот опасный по тем временам возраст.

Первое время Генрих и Габриель чаще всего жили в разлуке. Король не мог держать при себе любовницу в походах и лагерях по многим причинам, и в первую, из-за неизбежного негодования суровых протестантов. Поначалу он поселял Габриель неподалеку от театра военных действий и время от времени посещал ее, как когда-то Коризанду. Однако, оставаясь надолго в одиночестве, молодая женщина подвергалась соблазнам, следовательно, необходим был человек, который бы за ней присматривал. Кроме того, ее положение при дворе не могло долго оставаться двусмысленным, так как от этого страдала ее репутация и нарушались приличия. Вывод — ей нужно было найти мужа, разумеется, снисходительного. Такой незаменимый человек был найден: тридцатишестилетний Никола д'Амерваль, сеньор де Лианкур, барон де Бене, тщедушный, некрасивый вдовец и отец двоих детей. Вне всяких сомнений, ему объяснили, {443} что от него требуется, скорее, чего не требуется. Брак был заключен в замке жениха, и Габриель превратилась в мадам Лианкур. Чтобы соблюсти приличия, ей некоторое время пришлось жить с мужем, хотя и совершенно неспособным, как она заявит позже, «выполнить свой супружеский долг». Скучное пребывание в замке Лианкур продолжалось три месяца. В сентябре мадам де Лианкур прибыла в Нуайон, где в это время пребывал король.

Через несколько дней Генрих покинул Габриель и отправился в Компьень, потом в Санлис и Сен-Дени. Это был как раз тот момент, когда король колебался в выборе решения и переезжал из города в город. Потом свидания любовников были омрачены досадной болезнью, первые признаки которой он почувствовал в Гаскони в 1576 г. Два приступа, один в сентябре, другой в октябре, сопровождались сильной лихорадкой. Известие быстро дошло до Парижа, вызвав насмешки проповедников над прискорбными похождениями беарнского распутника.

Генрих не был верен Габриели, но требовал от нее безраздельной любви. А Роже де Белльгард отнюдь не отказался от своей тайной любви, и король об этом догадывался. Зимой 1592—1593 г. произошли первые ссоры на почве ревности. После совместного пребывания в Шартре в декабре и январе король уехал по своим делам, отправив Габриель в Мант. Его письма к своему «прекрасному ангелу» полны нетерпения и тревоги: «Каждый день вы будете получать от меня письма. Вы тоже пишите мне о вашем здоровье. Никогда еще я не уезжал от вас более печальным и постоянным. Да, считайте меня постоянным, ибо моя любовь к вам неизменна, и мысль о сопернике мне {444} невыносима. Я есть и буду до могилы вашим верным рабом. Миллион раз целую ваши ручки». Письмо датировано 9 февраля 1593 г. Привлекает внимание любопытный акцент на слово «постоянный». Вполне возможно, что это ответ короля на одно из немногих дошедших до нас писем Габриели. В нем она употребляет все штампы любовной литературы и причитает, как настоящая Дидона: «Я умираю от страха, успокойте меня, умоляю, сообщив, как себя чувствует самый доблестный на свете король. Я боюсь, что он тяжко болен, ибо никакая другая причина не может лишить меня его присутствия. Поведай мне все, мой рыцарь (она обращается к гонцу), ведь ты знаешь, что малейший из его недугов для меня смертелен. Хотя уже дважды получала я известия о вашем здоровье, я не смогу сегодня уснуть, не послав вам тысячу приветов, ибо моя нежность отнюдь не скаредна.

Я принцесса Постоянство, и я чувствительна ко всему, что вас касается, и нечувствительна ко всему остальному, дурному или хорошему, что есть в этом мире».

Принцесса Постоянство

Весь февраль Генрих посылает ей письмо за письмом, чтобы не дать угаснуть ее любви и ускорить встречу. «Моя любовь делает меня столь же ревностным в исполнении долга, как и в сохранении вашей благосклонности, моего единственного сокровища. Поверьте, мой дивный ангел, обладание вами я ценю не меньше, чем воинскую славу. Гордитесь, что победили {445} меня, меня, кто был побежден только вами. Миллион раз целую ваши ножки». Нетерпение угадывается в этих строках, и в других: «Я ношу только черное, ибо как бы овдовел вдали от того, что приносит мне радость и усладу». Король удивляется, что редко получает от нее письма. Как установил Раймон Риттер, она возобновила связь с Белльгардом и развлекает короля издалека. Однако нельзя обделять милостями и своего повелителя. В апреле она приезжает к нему в Компьень, чтобы успокоить его и пополнить свой кошелек за счет дополнительных налогов, собранных в Нормандии на военные расходы.

В конце весны начали серьезно поговаривать об отречении короля от протестантства. Габриель, возможно, по подсказке канцлера Шеверни подталкивала его к этому шагу. Д'Обинье догадывался, почему: «В начале их любви она доверяла только слугам и служанкам, исповедующим протестантство, и не уставала расхваливать верность этих людей... Но когда надежда получить корону путем брака зародилась в ее сердце, и она поняла, что все пасторы, вместе взятые, не могут расторгнуть первый брак, и только один папа способен это сделать, тогда-то она и изменила свое поведение». По словам историка Мезере, она произносила перед королем речи о «нищете народа, о перспективе провести остаток его жизни в доспехах, тяготах, метаниях, невзгодах, вдали от покоя и радостей жизни». А может быть, и супружеских радостей? Новая Омфала испытывала свой чары на новом Геракле. Король не остался равнодушным к ее увещеваниям. 21 мая он переложил их на стихи в посвященной ей песне. «Я ее продиктовал, но не аранжировал», — скромно уточнил король. {446}

Я изнемог, ей-ей,
Дышу я еле-еле
Без маленькой моей
Прелестной Габриели.

Разлука наповал,
И я от горя вою.
Но снова Марс призвал
Под знамя боевое.

Влюблен я, как юнец.
Примите ж благосклонно
Победный мой венец —
Щедротный дар Беллоны.

Лавровый венец или венец из лилий? Король не уточняет.

Но небо не было таким безоблачным, как казалось. Отправляясь на осаду Дре, Генрих велел Габриели уехать в Ане, к Екатерине Бурбонской. Она снова заставила себя просить, и король сухо ее укоряет: «Вы знаете, что я принял решение больше не плакаться. Теперь я принимаю другое — больше не сердиться. Первое помогает мне никому не докучать, — второе облегчает душу». Новые встречи, новые разлуки. На этот раз потому, что он отправляется в Сен-Дени, чтобы отречься. В лагере у Дре король ненадолго поверил, что его обер-шталмейстер Белльгард влюблен в мадмуазель де Гиз, но помыслы Белльгарда были все еще устремлены к Габриели, которая не заставила его долго томиться. Раймон Риттер датирует июлем 1593 г., то есть за несколько дней до церемонии в Сен-Дени, любовное письмо обер-шталмейстера к мадам де Лианкур, не оставляющее сомнений в природе их отношений. Это объясняет {447} длинное ревнивое письмо короля, отправленное в том же месяце: «Ничто так меня не укрепляет в моих подозрениях, как ваше поведение в последнее время... Вот почему вчера я начал письмо словами: «Самый глухой тот, кто не желает слышать». Вы знаете, как я был оскорблен присутствием подле вас моего соперника. Ваши речи меня почти успокоили. Но теперь я понял, что вы разуверяли меня только устами, но не сердцем. Решайтесь же, возлюбленная моя повелительница, избрать себе только одного слугу».

В тот миг, когда Генрих IV готовился выслушать наставления католических пастырей и принародно объявить о своем выборе, он находился в глубоком эмоциональном кризисе. Впрочем, драма граничила с водевилем, так как именно весной этого года произошел эпизод, вдохновивший Бомарше на сцену со шкафом в «Женитьбе Фигаро». Генрих постучал в дверь Габриели, и Белльгард выпрыгнул через окно в сад, совсем как Керубино. Рассказывали о другом приключении: Белльгард спрятался под кроватью, в то время как красавица предавалась любовным утехам с королем. Утомившись и проголодавшись, они открыли коробку конфет, и Генрих со смехом бросил несколько штук под кровать со словами: «все хотят жить!» Выдуманные или нет, эти истории отражают ситуацию, о которой прекрасно знали хорошо информированные лица.

События в Сен-Дени положили конец этому критическому периоду в жизни короля. Габриель, безмятежная и прощенная, присутствует в монастырской церкви в великий день 25 июля; она, как и король, живет в аббатстве, к негодованию парижских проповедников: «Бордель Сен-Дени», — сказал священник {448} Буше. Отныне их судьбы неразрывно связаны. Теперь она сопровождает его во всех походах, живет на Монмартре во время последних боев у Парижа, присутствует на коронации в Шартре в феврале 1594 г. Генрих не хочет с ней расставаться еще и потому, что она ждет ребенка.

Великий бастард Франции

Из-за своего состояния Габриель избегала показываться на людях в первые дни после вступления короля в Париж. Она знала, что ее высмеивают, и решила провести последние месяцы беременности в Сен-Жермен-ан-Ле. Когда Генрих IV 12 мая выехал на северный фронт, она сопровождала его в носилках, несмотря на тяготы путешествия. В начале осады Лаона Генрих поселил свою любовницу в Куси, в замке коменданта города. Там 7 июня 1594 г. Габриель родила сына, которого назвали Цезарем.

Рождение Великого бастарда Франции не положило конца пересудам. Совсем наоборот. Слухи приписывали отцовство Белльгарду. Даже в окружении короля некоторые скептически относились к происхождению ребенка — как, например, Санси и врач д'Алибуст. Зная недуги короля, этот последний счел необходимым напомнить ему, что медицинский факультет Сорбонны несколько месяцев назад признал его неспособным к зачатию. Скоропостижная смерть врача, последовавшая через месяц, — вероятно, совпадение, но она вызвала неприятные толки. Генрих решил пренебречь недоброжелательными разговорами. Он нимало не сомневался, что Цезарь — его сын. {449}

Однако нелегко было дать маленькому Цезарю приемлемый для общественной морали статус. Даже если он и был от короля, то все равно являлся плодом двойного прелюбодеяния. Генрих постарается найти исход из этого тупика.

Два года тому назад Морней от имени короля начал переговоры с Маргаритой Валуа. Так как она, по-видимому, потеряла всякую надежду возобновить совместную жизнь, представился удобный случай подороже продать свой «развод». От успеха этого дела «зависит мой покой и моя безопасность», — заметила она при первых же действиях, предпринятых Эраром, членом Государственного совета Наварры, и вскоре выдвинула свои требования: 250000 экю для погашения долгов и пенсия в 500000 ливров. Для причин аннулирования брака имелся выбор: кровное родство, принуждение к браку со стороны матери и брата, различие религии и, наконец, «долгое время, совместно прожитое без потомства». Довольный Генрих созвал в Шартре небольшую комиссию для составления текста доверенности, которую дадут подписать Маргарите, и для обсуждения дальнейшего поведения в отношении папы, поскольку с короля все еще не было снято осуждение Сикста V. Морней предложил обойтись без папы и передать дело на рассмотрение французского епископского суда. Председатель суда епископ Парижский отказался взять на себя такое поручение. Правда, существовал прецедент — каноническое аннулирование брака Людовика XII и Жанны Французской, но оно было объявлено комиссией, назначенной папой. Из-за этих трудностей дело временно прекратили, хотя Маргарита выразила свое согласие, подписав первую доверенность. {450}

Дело осложнилось с первым криком маленького Цезаря. Развести короля, да, но чтобы дать ему возможность жениться, и на ком? Генрих вел себя очень осторожно, и серьезные люди из его окружения даже не подозревали, сколь высоко устремила свои взоры фаворитка. И они принялись обсуждать возможные партии. Первой пришла на ум принцесса Гиз, племянница герцогини Монпансье, красавица Луиза-Маргарита. Говорили еще об испанской инфанте, Кларе-Евгении, но особенно о принцессе Марии, племяннице Великого герцога Тосканского.

Что касается Габриели, то ее фиктивный брак с Лианкуром стал теперь еще одним досадным препятствием. К счастью, его было легче расторгнуть, чем королевский брак. За это взялся церковный суд. Решение об аннулировании было вынесено 24 декабря 1594 г. Довольный результатом, король решил отпраздновать радостное событие в замке Пикиньи, куда удалилась Габриель в ожидании развода. Они вместе вернулись в Париж через несколько дней после рождества. Жан Шатель с кинжалом в руке поджидал короля у дворца фаворитки.

После покушения Шателя король ускорил процедуры, создававшие ему некоторое подобие семьи. У января он подписал грамоты о легитимации Цезаря. На мать и сына посыпались милости. Король пожаловал Габриели титул графини де Куси и подарил ей великолепный замок Монсо, когда-то принадлежавший Екатерине Медичи. В сентябре король возвел земли Монсо в маркизат, и Габриель увенчала свое чело короной маркизы. {451}

Фаворитка

Отныне официальное положение Габриели д'Эстре стало общепризнанным. 11 ноября 1597 года она родила королю дочь, Екатерину-Генриетту. Если крещение Цезаря прошло очень скромно, то крещение дочери было совершено по обряду, подобающему принцессам королевского дома, под звуки труб и барабанов. К купели Екатерину-Генриетту нес принц Конти в сопровождении герцогов, герцогинь и маршалов Франции. Обряд крещения совершал епископ Парижский, крестным отцом был коннетабль, а крестной матерью сестра короля Екатерина Бурбонская.

Габриель торжествовала победу, она держала настоящий двор, король не отходил от нее ни на шаг, сопровождая на балы и маскарады, осыпал подарками и милостями.

Как мы уже говорили, узнав об амьенском сюрпризе, Генрих не стал терять времени на приготовления и на следующий день отправился к месту событий. Габриель последовала за королем на Север и проявила непритворную заботу, ссудив королю 4000 экю и преданно ухаживая за ним во время болезни. В награду Генрих сделал ее герцогиней де Бофор, что подняло ее на высшую ступень дворянства Франции. Ее положение было обеспечено, но ее не покидали заботы о сыне. Она мечтала о суверенном княжестве, которое создадут специально для него, например, Франш-Конте. Король не согласился, но пожаловал полуторагодовалому Цезарю, «нашему внебрачному {452} узаконенному сыну», должность наместника Лионне, Фореза и Божоле.

Общественное мнение было враждебным к той, которую называли «Герцогиня Навоз». Покушения Жана Шателя в доме фаворитки сочли предупреждением свыше. В Амьене ее красивая палатка из позолоченной кожи, ее большая складная кровать, задрапированная зеленым шелком, и ее роскошные туалеты раздражали военных. Среди гугенотов мнения разделились. Пуритане не одобряли поведение короля, проницательные политики думали найти в герцогине союзницу. Если король женится на принцессе, принадлежащей к испанской партии, то возникнет вероятность реванша католиков и, кто знает, быть может, и введения инквизиции. Напротив, если матримониальные планы Габриели увенчаются успехом, то, учитывая кротость фаворитки, можно надеяться на наступление эры умеренности. Габриель поняла свою выгоду и всячески старалась угодить гугенотам. Она была их лучшей союзницей. Король тоже понял, какую пользу он может извлечь из этой ситуации. Одно время он даже намекал, что Цезарь получит гугенотское воспитание. Этот план не имел последствий, но он свидетельствует об озабоченности короля по поводу наследника. Франция и Европа тоже об этом думали. При каждой болезни возникали слухи, что король умер, одно за другим следовали покушения, нарастала всеобщая тревога. С таким трудом достигнутый мир зависел от случая, внутренние и внешние враги готовы были на все. {453}

Почти королева

Два последних года своей жизни Габриель занимала положение королевы Франции. Она имела собственные покои в королевской резиденции Фонтенбло. В Париже король поселил ее рядом с Лувром, и герцогиня могла незаметно проходить из своего особняка во дворец. Когда король был в Лувре, она каждый вечер приходила туда на ночь и спала в опочивальне королев Франции. Личная охрана и пажи охраняли ее от незваных гостей, ей прислуживали принцессы и герцогини. Как бы трудно ни было получить отпущение грехов от папы, это было сущим пустяком по сравнению с расторжением королевского брака. Здесь сталкивалось слишком много интересов. Во Франции самые близкие советчики короля, Санси, Рони, Вилльруа, расточая улыбки фаворитке, не одобряли поведения короля и его немыслимого желания увенчать ее королевской короной. Дворянство считало себя униженным выбором королевы, которая по существу таковой не являлась, хотя им и приходилось воздавать ей королевские почести. Народ не скрывал своего возмущения. В 1598 г. Генрих дважды убеждался, как строго осуждает его народ. Пастух из Сен-Жермен-ан-Де+) и парижский лодочник поносили «мерзкую шлюху», которую король содержит на налоги, взимаемые с неимущих. В Риме папа не собирался участвовать в унизительной комбинации, бросающей пятно на Святой престол и французское королевство. Он знал также о надеждах флорентийского двора. Легат Александр Медичи, {454} которого папа послал своим представителем на заключение Вервеннского мира, старался не выказывать своего осуждения, но мораль, политика и семейные интересы Медичи побуждали его отговаривать короля от его злополучного плана. Он был не одинок, так как многие считали, что испанский брак невозможен, а флорентийский желателен.

Король понимал, что мнение легата имеет решающее значение. Когда тот готовился к отъезду, Генрих неожиданно появился у него в сопровождении Силльри. Он сообщил ему о своем желании дать Франции дофина, настаивал на необходимости расторжения своего брака и под конец произнес имя Габриели. Легат прервал его: он приехал во Францию для переговоров о мире и уезжает довольный успехом своей миссии. Что до остального, то он не уполномочен это обсуждать. Однако перед придворными прелат не скрывал, что Габриель будет постыдным для короля Франции выбором.

Двусмысленность развода

Обеспокоенные будущим, французские органы власти — Парламент, ассамблея церквей Франции и другие — побуждали короля прояснить ситуацию и дать Франции законного наследника. Но магистраты опасались, что их совету не последуют, как они бы этого хотели. Первый президент нормандского парламента, приглашенный в Монсо к Габриели, которая старательно его обхаживала, в августе высказал тревожащие соображения: «Я хочу обновить королевскую кровь самой сильной кровью, которая только есть». Были все основания предполагать, что он {455} имел в виду бастардов Габриели и что король намеревается объявить их правомочными носить корону. Впрочем, это соответствовало мотивировочной части легитимации Цезаря. Генрих искренно полагал, что нужно освежить кровь французской династии притоком новой крови. Эти слухи, волновавшие парижскую общественность, дошли до королевы Маргариты. Начатая процедура развода была приостановлена в ожидании папского отпущения грехов, и Генрих не слишком спешил их возобновлять, предоставив жене сделать первый шаг. Сгорая от нетерпения снова выйти на авансцену, вновь оказаться в центре событий и покинуть глухую провинцию, Маргарита действительно возобновила переговоры с посредниками. Необходимость вынудила ее даже искать расположения Габриели. 24 февраля 1597 г. она написала ей льстивое письмо, зная, что желания короля и герцогини «так едины, что угождая одной, я угождаю другому. Я говорю с вами, как с той, которую хочу считать своей сестрой и которую после короля я почитаю более всех на свете». В конце 1598 г. она подарит ей для Цезаря герцогство Этамп. Однако эта продувная бестия уже начала менять тактику. После совещания легата и Белльевра было решено, что первой доверенности королевы недостаточно для возбуждения дела о разводе. Рони, которому король велел получить вторую, послал к изгнаннице бывшего купеческого старшину Мартена Ланглуа. До сих пор Маргарита думала, что ее муж не стремится узаконить свою связь и задумал бракосочетаться с одной из европейских принцесс. Теперь же она знала, что он собирается жениться на Габриели и намерен объявить законными своих бастардов. Она знала {456} также, что существует мощное сопротивление этому плану, который она как французская принцесса считала позорным для династии. Пришла пора создавать трудности и устраивать проволочки, чтобы помешать королю жениться на этой «чертовке». В согласии на развод, которое она послала в декабре, не говорилось о «неосуществлении брака». Эту причину выдумали, чтобы ускорить рассмотрение дела, но она могла способствовать легитимации бастардов.

При европейских дворах нарастало беспокойство, так как сообщения дипломатических агентов вызывали опасения, что во Франции начнутся новые беспорядки. Флорентийский секретный агент Бончиани писал 17 июля: «Король принял твердое решение обзавестись женой, но он женится только на Габриели и узаконит детей, которых от нее имеет. Вероятно, он натолкнулся на непреодолимые трудности, но тем не менее нет никакой надежды на другой брак». Битва за женитьбу короля началась в конце года. Несмотря на тщательное изучение документов, истинные намерения Беарнца остаются неясными. Свидетельства о поручениях агентам, посланным им в Италию, противоречивы. Эту странную двусмысленность можно объяснить продуманным двоедушием короля, или его фатализмом, или нерешительностью, наподобие той, которая обычно парализовала его волю после побед. Но возможно, это следствие его подчиненности любимой женщине. Габриель всегда легко добивалась от него любых обещаний, но в ее отсутствии трезвые советчики опять обосновывались в кабинете короля. Провидение докажет разумность этого более или менее сознательного макиавеллизма. Когда на пасхальной неделе внезапно исчезнет {457} предмет спора, вознесенный на небо, подобно Медее на огненной колеснице, вся тайная дипломатия, запущенная в ход при ее жизни, ко, всеобщему удовлетворению будет полностью оправдана и успешно завершена.

Осень 1558 г. была печальной. Короля охватило внезапное уныние, вызванное чередой тревожных событий. 18 сентября — встреча со зловещим призраком в лесу Фонтенбло. 25 сентября — оскорбительное анонимное письмо на имя Габриели.

В октябре король тяжело заболел, простудившись при игре в мяч. Лихорадка вскоре осложнилась обострением венерической болезни. Собирались послать в Венецию за специалистом по мочеполовым заболеваниям, но кровопускания и очищения желудка вызвали временное улучшение.

Приближенные упрекали его в неблагоразумии, но он не внял их увещеваниям и снова стал потакать своему раблезианскому аппетиту. Реакция была ужасна. В ночь с 29 на 30 октября начались сильная рвота и понос. Сужение мочеиспускательного канала, прооперированного три года тому назад во время войны в Бургундии, на этот раз могло оказаться смертельным. Врач короля Ла Ривьер вызвал на помощь из Парижа трех своих коллег. Ночью прибыли в Монсо вельможи. В столице распространился слух о кончине короля. Он действительно чуть не умер, начался острый сердечный приступ, и Генрих IV на два часа потерял сознание. Хирурги сделали повторную операцию, остальное довершил его могучий организм, и 31 октября опасность миновала. 3 ноября он вышел на прогулку. Но уныние его не прошло: «Последняя болезнь сделала меня печальным. Я исполняю все {458} предписания врачей, так как очень хочу поправиться». Он сразу же отпускает своих министров: «Я не желаю слышать ни о каких делах, поэтому приказал всем, кто здесь находится, вернуться в Париж и не возвращаться раньше, чем через неделю. Ведь они не могут удержаться, чтобы не говорить о делах, а это портит мне настроение». Ситуация была серьезной и тревожной. Габриель дрожала за свою судьбу. Герцоги Монпансье, Жуайез и д'Эпернон, противники Нантского эдикта, вели в Париже тайные переговоры. Будущее было неопределенным, и опасность еще больше сблизила короля с его любовницей. Поскольку врач убедил Генриха, что он больше не может иметь детей, единственной его надеждой было дать Цезарю законное право на престол, а для этого нужно было жениться на его матери.

Между тем Силльри в середине февраля отбыл из Франции с миссией, исход которой был решающим. Герцог Люксембургский вернулся из Рима ни с чем. Папе еще официально не представили дело об расторжении брака, но он беседовал об этом с французскими прелатами Жуайезом и д'Осса. Поскольку последний, ожидая обещанный кардинальский сан, пребывал в нерешительности, представить папе прошение короля и королевы о разводе было поручено Силльри. Пришлось долго ждать необходимых документов из Юссона. В доверенности от 3 февраля назначалось два уполномоченных королевы в Риме, но текст ее не понравился, так как Маргарита требовала, чтобы король женился на принцессе ее ранга. Потребовали другую доверенность, а она все не приходила. Силльри так и уехал, не дождавшись ее, с письмом от короля к папе. {459}

Он сделал первую остановку во Флоренции. Так как следовало остерегаться кардинала Флорентийского, Силльри получил приказ не привлекать его к переговорам, а только дать понять, что король больше не думает о Габриели. Что касается Великого герцога Тосканского, то Силльри должен был тонко намекнуть на принцессу Марию и попросить ее портрет. Если Великий герцог и заглотил наживку, то письма его агента Бончиани быстро вывели его из заблуждения: «Король делает вид, что хочет жениться на принцессе, чтобы добиться расторжения первого брака. Как только он его получит, он женится на Габриели», — писал он 18 января 1599 г. и 18 февраля: «Как мне сообщили, Силльри едет в Италию, чтобы всех обмануть и любой ценой добиться развода». 22 февраля он сообщает ошеломляющие новости о королеве Маргарите: «Королева отозвала свою доверенность, принеся извинения Его Величеству, поскольку не может поступить иначе, не отягощая своей совести. Она посоветовалась с учеными и умными людьми и считает, что подвергает опасности свою душу, и если король — хозяин ее жизни, она умоляет не принуждать ее делать то, что ставит под угрозу спасение ее души. Мне передали, что этот отказ не разгневал короля». Последние слова внушают сомнения относительно поведения короля. Не вел ли он двойную политику, одну, поддаваясь влиянию Габриели и страсти, которую он к ней испытывал, и другую, проводимую с трезвым расчетом? Он уже показал Габриели портреты инфанты и принцессы Тосканской, невест, которых ему предлагали. «Я совершенно не боюсь этой смуглянки, но другая наводит на меня страх» — призналась она д'Обинье. 21 марта {460} король посылает во Флоренцию Вилльруа и Гонди с поручением сообщить Великому герцогу о «некоторых обстоятельствах частного характера». Он боится, что Марию обручат с императором.

Двойная игра короля не осталась незамеченной герцогиней, теперь она требовала брачных обетов. 23 февраля Генрих объявил о предстоящем браке с Габриелью. Он знал, что она снова беременна. Церемония была назначена на первое воскресенье после Пасхи. С этот времени простаки могли думать, что в Риме будет вынесено решение об расторжении брака, но верил ли в это Его Величество король? В угоду герцогине король надел на ее палец кольцо, полученное им при коронации; это было настоящее святотатство. Начались приготовления к свадьбе, сшили подвенечное платье из алого бархата, расшитого золотом и серебром, заказали драпировку из малинового бархата с золотыми позументами и кистями для опочивальни королевы в Лувре. «Только Бог и смерть короля может помешать мне стать королевой Франции», — рассуждала она вслух.

1 марта король нашел в саду Монсо злобный пасквиль:

О Сир, недаром ходят слухи,
Что вы у алтаря почти,
И рады выродка от шлюхи
В наследники произвести.

Пасхальная неделя

Приближалась Пасха. По традиции пасхальные церемонии, король Франции проводит с особым {461} благочестием; для будущих супругов, которые так долго живут в грехе, эти церемонии требуют временной разлуки. Король останется в замке Фонтенбло, тогда как герцогиня будет присутствовать на богослужениях в столице.

Габриель согласилась на расставание с большой неохотой. Ее одолевали дурные предчувствия. С мучительным беспокойством обращалась к прорицателям и получала тревожные ответы: она умрет молодой, будет замужем только однажды, ребенок помешает ей осуществить самые заветные ее желания. 6 апреля 1599 г. герцогиня уехала из Фонтенбло. Король провожал ее до берега Сены, где она простилась с ним с душераздирающими рыданиями. Она была убеждена, что больше его не увидит, а также знала, что после ее отъезда советчики снова возьмутся за свое. В три часа пополудни она прибыла по Сене в Париж и перед тем, как отправиться на ужин к банкиру Замету, немного отдохнула у своей сестры Дианы. Весна была ранней, и она выпила после ужина холодный лимонад, вызвавший у нее сильные боли в желудке. Потом она вернулась в особняк своей тетки де Сурди.

На следующий день она отправилась на исповедь в монастырь на улице Сент-Антуан, затем после полудня опять вернулась туда на вечернее богослужение. Почувствовав недомогание от жары и давки, герцогиня отменила ужин у Замета и вернулась к себе. Начались сильные головные боли, потом колики и судороги. В Великий четверг она еще нашла в себе силы пойти на исповедь и вернулась в постель. В четыре часа начались родовые схватки, сопровождающиеся конвульсиями и все более и более {462} угрожающими симптомами. В Страстную пятницу состояние было столь угрожающим, что пришлось вызвать хирургов, которые извлекли «по кускам и частям» мертвого ребенка. Габриель от боли расцарапала себе лицо, волосы ее встали дыбом, лицо посинело, шея и рот искривились в страшных конвульсиях. Она потеряла речь, слух, зрение и умерла в пять часов утра 10 апреля 1599 г.

Болезнь показалась такой странной, что было произведено вскрытие. В тот момент никто не думал об отравлении, мемуаристы называли причиной смерти болезнь и роды. Потом в семье д'Эстре и среди народа зародилось сомнение, которое стало обвинением в устах историков XIX века, Сисмонди и Мишле. Разумеется, подозрения вызвал лимонад Замета. Действовал ли Замет по приказу Генриха IV или кардинала Флорентийского, желающего выдать замуж за короля свою племянницу? Выдвинули также гипотезу, что яд был дан Варенном по указке французских противников брака с Габриелью. Однако гипотеза об отравлении не может восприниматься всерьез, так как для добросовестного наблюдателя болезнь Габриели имеет натуральное, хоть и грозное, название — «послеродовая горячка».

Вокруг постели умирающей царило смятение. В четверг вечером Варенн помчался в Фонтенбло к королю с печальным известием. Прибывший вслед за ним гонец привез письмо умирающей, которая требовала приезда короля, чтобы он смог жениться на ней перед кончиной и таким образом узаконил их детей. Генрих приказал приготовить паром для переправы через Сену. Вернувшийся в Париж Варенн нашел состояние больной настолько тяжелым, что {463} счел приезд короля бесполезным и даже несвоевременным. Навстречу королю послали двух гонцов, чтобы остановить его по дороге. Им велели сообщить, что герцогиня умерла (что было неправдой) и что его присутствие в Париже нежелательно. Знал ли он правду или нет, но он легко дал себя убедить: «Еще один удар судьбы!» — воскликнул он и повернул назад. В Фонтенбло он уединился в павильоне в сосновой роще и разделил горе со своим сыном Цезарем, но Вилльруа без труда убедил его взять себя в руки.

Скорбь короля вызвала сочувствие. Он надел черный траур, чего не делалось даже для королев, а потом в течение трех месяцев носил фиолетовый вместе со всем двором. Что касается итальянцев, то они пребывали в радостном возбуждении. В день кончины Габриели в Венецию, Рим и Флоренцию полетели депеши. «Теперь возник благоприятный момент выдать замуж вашу племянницу и установить прочную дружбу с Францией», — писал Великому герцогу его агент. Из глубины своих гор Маргарита просит Морнея ускорить процедуру развода. Д'Осса и Жуайез активизируют свои действия, папа в принципе соглашается на каноническое расторжение брака и назначает уполномоченных для опроса короля и королевы. Те быстро справились со своей миссией: решение было вынесено 17 декабря 1599 г. За Маргаритой остался титул королевы и герцогини Валуа, две пенсии по 90000 ливров каждая и 200000 экю единовременного пособия.

Король быстро утешился. 15 апреля, в четверг Пасхальной недели, Никола Рапен заметил, что король успокаивается: «На авансцену выходит {464} мадемуазель д'Антраг, и всем ясно, в каком качестве. Клин клином вышибается». Это для сердца. А для ума — в конце апреля в прихожей короля повесили портрет принцессы Тосканской.

Итак, Габриель отжила свое. Если бы не свершилось чудо, женился бы на ней король? И если бы он на ней женился, как отреагировали бы на это Франция и Европа? Ответа нет. В истории монархической Франции нет примера, когда короли брали в жены любовниц, не считая мадам де Ментенон. Но эти два случая несопоставимы, так как внучка Агриппы д'Обинье не была королевой, и ее брак был морганатическим. Однако можно предполагать, что замужество Габриели и узаконение ее детей вызвали бы во Франции губительные смуты, и убийцам, возможно, удалось бы устранить короля на десять лет раньше.

И тем не менее Габриель д'Эстре, эта фаворитка, ушедшая из жизни в двадцать пять лет, эта содержанка, ради которой Генрих IV разбазаривал государственную казну, заслуживает хвалебной эпитафии. Она не оказывала на короля пагубного воздействия, не была соткана из ненависти и жестокости, как Генриетта д'Антраг. Напротив, она была воплощением кротости и умиротворения. Коризанда вдохновила Генриха на героическую войну, Габриель пришла, чтобы способствовать миру. Если история хоть немного обязана ей Нантским эдиктом, она вполне заслуживает благодарности поколений.

В любом случае с ней окончательно умер XVI век. {465}


Назад К оглавлению Дальше

*) В книге «в Нераде». OCR.

1) Стяг императора Константина (прим. переводчика).

2) «Тебя, Господи, славим», католическая молитва (лат., - прим. перев.).

3) «Помилуй», католическая молитва (лат., - прим. перев.).

+) Так. OCR.



























Написать нам: halgar@xlegio.ru


Хочешь неслабо заработать тебе сюда Casino Eurogrand